Юродивый
Шрифт:
Глава 3. Принятие Вертлюры в конфиденты
С разговора Вербы и Н. о Чёрном Человеке прошло уже два года. За это время в жизни Вербы не произошло больших изменений. Он становился всё более мнительным и теперь чаще оглядывал всё вокруг себя с опаской во взгляде. Его страхи и тревоги рождались изнутри, но он настойчиво продолжал во всём винить окружающее. Приходя в квартиру, он запирался на все замки, а ключ оставлял в замочной скважине так, чтобы никто извне не мог сразу проникнуть к нему. Но находясь в квартире, его одолевало желание поскорее покинуть её. В квартире табачный дым воровал воздух, но открывать окно Верба решался лишь изредка, каждый раз поглядывая на окно, чтобы там никто вдруг не появился.
Несколькими днями ранее его беспокойство подкрепил рассказанный его подругой сон, из-за которого она не могла всю ночь спокойно спать. В её сне действия, по её словам, были настолько реальны, что, проснувшись, первым делом она взглянула в окно. Собственно сон был о Вербе.
Ей приснилось, что вот уже приготовившись ко сну и погасив свет, она надела ночную сорочку и забралась под одеяло. По какой-то необъяснимой для неё причине подушка её оказалась на противоположном конце кровати, из-за чего голова её направлена была к двери, а ноги – в сторону окна. Обычно же она спала головой к окну. Её тело онемело, из-за чего она не могла пошевелиться. Её взгляд был устремлён в центр окна, прямо в сердце деревянного креста, который образовывали оконные рамы. Шторы были широко раздвинуты, что предоставляло полный обзор для глаз. На улице было темно, потому что стояла ночь, но ярко, как при Луне. Но Луны не было, лишь фосфоритный свет, отдающий оттенками тины. Она всё лежала с чуть приподнятой головой и неестественным изгибом в шее, и это было очень некомфортно и неприятно. Ей хотелось спать, но спать с открытыми глазами и телом в судороге она не умела.
Деревянный крест окна неожиданно стал приобретать алый оттенок снизу, что вновь смутило подругу Вербы. По подоконнику также расползался этот цвет. Алый оттенок сменился формой алого воздушного шарика, от которого исходил этот недобрый свет. Поначалу шар был разделён оконной рамой, но затем его ход сместился влево и всё выше и выше, а за шариком, подвязанной к его концу, тянулась верёвка. Верёвка серела, алый свет же пропадал, освещая уже верхушку креста. Алый шар совсем скрылся из виду, а серая верёвка продолжала ползти вверх. Подругу охватил холодный, но жгучий страх, будто эта верёвка оплетала всё её тело.
Верёвка имела и конец, и подруга это чувствовала и ожидала с истерическим нетерпением. Показался конец, но он был очень тяжеловесный. Это она смогла почувствовать сразу, потому что на неё саму вроде что-то надавило и перекрыло дыхание. К концу серой верёвки за волосы была привязана отрезанная голова Вербы, которая вдруг по только ей понятным причинам закашлялась в смехе и, брызгая слюной во все стороны, скрылась вслед за шариком и верёвкой.
Потом подруге снилось что-то ещё, чего она не помнила, но что позволило ей наконец-то нормально выспаться. На утро, только проснувшись, она написала Вербе сообщение, что видела странный сон про него. Ему непременно хотелось услышать, о чём же был сон, поэтому он позвонил ей, выслушал её рассказ, и, не зная, как реагировать, начал смеяться. Смех его не был похож на тот из сна, поэтому и подруга посмеялась от души. Но только он повесил трубку, им овладело беспокойство, которому он поначалу и не придавал значения. Но вот прошло уже несколько дней и он, обдумывая эту новую информацию, прибавил, сам того не желая, по рефлексу, сон подруги в копилку своих страхов.
От того ли, что в жизни его было много страхов, или может от скуки беспросветной, что в нём весьма гармонично уживалось, но в данную секунду он был на пике дефицита душевных сил. Ему нужен был собеседник, психолог, психиатр, возможно даже психопат. Он понимал, что ему нужен кто-то, кому можно рассказывать, открываться и обрести поддержку. К нему как раз с минуты на минуту должен был прийти новый знакомый Вертлюра.
Его прихода Верба ожидал с нетерпением, из-за чего уже обошёл всю квартиру вдоль и поперёк, заглядывая в каждую щель раз по десять.В дверь позвонили. Для Вербы звук звонка оказался неожиданностью, из-за чего он весь съежился на мгновение, но в тот же момент поняв, кто звонит, просиял лицом и поспешил к двери. Но прежде, чем открыть, даже зная, кто там на той стороне, он всё же проверил в дверной глазок. Как и предполагалось, он увидел фигуру Вертлюры, от чего уже решился открывать дверь без промедлений.
– Здравствуй, друг, – с порога произнёс Вертлюра, имея все признаки радости на лице и в жестах, и протянул руку для рукопожатия.
– Здравствуй, здравствуй, Вертлюра, проходи, через порог не здороваются!
– Ха! Да это ж прописные истины, и сам знаю, просто очень рад! Далеко и долго до тебя добираться, конечно!
Тут уж двое обменялись рукопожатиями, что, тем не менее, было больше похоже на попытку Вертлюры поймать кисть Вербы в свою ладонь.
– Да, ты проходи, вот стул, садись, – неуклюже и рывками подавая стул, говорил Верба, уже после того, как закрыл квартиру на ключ, – в полнейшей жопе живу, не спорю. Это местное гетто, – с какой-то даже поспешностью и довольством в голосе заявил Верба. – Что ж, долго добирался? Автобус сразу подъехал? А как ты мой дом нашёл? По карте? Говорил же, что позвонишь, как выйдешь с автобуса!?
– Ты прям засыпал меня вопросами! Остынь. Доехал без проблем, автобус сам меня ждал, тут по карте сориентировался…
– А, ну хорошо, хорошо, проходи в комнату, – перебил Верба, не дослушав ответа.
– Хм, нервный ты какой-то. Случилось что? – мягко спросил Вертлюра.
– Ой, извини, забылся совсем. Ничего не случилось, – слишком спеша, затараторил Верба, – просто давно из квартиры не выходил, одичал.
– Да это я сам вижу. А что не выходил-то? Болел?
– Да, приболел, простуда, кашель сильный был, может и из-за сигарет, а может… А чай? Чаю хочешь? То есть, что это я спрашиваю, конечно хочешь! – прозвучал голос Вербы уже из кухни, где он тут же начал чем-то бренчать и переставлять всё, что попадалось в руки, с места на место.
Вертлюра тем временем не торопясь снял обувь, поискал домашние тапочки глазами, но не найдя их, прошёл босиком в глубь прихожей, увидел открытую дверь в ванную комнату и направился туда, чтобы помыть руки. Там он вымыл руки с мылом, и не найдя полотенца для рук, немного растерялся. Он прошёл в кухню, где возился Верба, потирая мокрые руки, и спросил, чем можно вытереть их. Верба сперва не понял вопроса, но затем засуетился в поисках полотенца для рук, но безрезультатно. Тогда Вертлюра, видя метания Вербы, обтёр руки об одежду, и сел на первый попавшийся стул.
На улице было морозно, хоть уже стояла середина апреля, от чего лицо Вертлюры при резкой перемены температуры покрылось красными пятнами на щеках и лбу, но выглядело от того даже моложавее и задорнее.
– Ты давай-ка присядь, а я сам чай сделаю, так быстрее будет, – сказал он, с беспокойством поглядывая на Вербу.
– Да? Давай, – без возражений, опять же с поспешной готовностью ко всему проговорил Верба.
Вертлюра хозяйственно оглядел кухню, приметил чайник и пустой фильтр для воды, набрал в него воду и, ожидая пока она стечёт, обратился к Вербе: «А где у тебя заварка?»
– Заварка-то? А она, это, там, – указал Верба на один из кухонных шкафчиков, и тут же сам подлетел со стула, чтобы достать заварку, но споткнулся об стул, и смачно выругался.
– Да ты сиди! Я понял, заварка в шкафу, вот, нашёл, – с нескрываемой досадой поначалу, но сразу смягчившись, говорил Вертлюра, вытаскивая с полки пачку с заварным чёрным чаем.
Вода уже отфильтровалась, поэтому Вертлюра слил её в чайник, зажёг огонь и поставил воду кипятиться. Он повертел в руках коробку от чая, и когда понял, что чай не в пакетиках, спросил Вербу про заварник.