Юродивый

– А я так, в чашке обычно, – с простотой в голосе, но и чем-то смущенный, отвечал Верба.

– Ну, тогда и я тоже в чашке, первобытный строй какой-то, что поделать, – пробурчал Вертлюра. Он насыпал немного чаю в обе чашки, но Верба попросил досыпать ему ещё, потому что любил пить чай крепким. Вода в чайнике закипела, и Вертлюра разлив её по чашкам, поставил их на стол перед Вербой. Подвинув стул к столу, он занял место напротив Вербы и пристально на него посмотрел. Верба был крайне неусидчив, смотрел то на чай, то на Вертлюру, то в сторону плиты, боясь, что газ остался открытым. Он встал, подошёл к плите, проверил ручки, чтобы все были повёрнуты на нуль, затем резко обернулся к столу и ни с того ни с сего спросил: «А, может, покурим сначала?»

– Давай покурим, – не понимая такого вспыльчивого поведения собеседника, проговорил Вертлюра.

– Прям здесь можно, вот пепельница, потом окно открою, – сказал Верба, неугомонно глядя всё куда-то в сторону.

– Может сейчас откроем, чтоб дышать хоть было чем? – резонно спросил Вертлюра.

– Давай сейчас, – сказал Верба больше себе, нежели отвечая на просьбу собеседника.

Открыли окно, сели за стол и начали курить. Дым от сигарет вязал воздух, превращая комнату во что-то сизое. Верба как-то вдруг весь застыл, вперил взгляд в пепельницу, лишь губами нервно втягивал дым в лёгкие, не отнимая руки с сигаретой от лица. Всё его поведение тревожило Вертлюру, но в то же время ему было интересно наблюдать за приятелем. Выкурив одну сигарету, Верба потянулся за другой, но через миг одёрнул с отвращением руку и стал ждать, когда догорит сигарета Вертлюры. У того пепел съел лишь половину сигареты, но, не обращая на это особого внимания, он также затушил её в пепельнице.

– Я бы хотел покаяться… эм, нет не покаяться. Каются перед богом, а я в бога не верю, – оборвал Верба спонтанно начатую речь и вновь замолк, уставившись в стол. Вертлюра, не торопясь, взял чашку и начал потягивать чай, всё с тем же любопытством поглядывая на нервного человека. В душе гостя дёрнулась неопределённая жалость и сочувствие к приятелю. Верба набрал воздуха в грудь и вновь заговорил несколько осипшим голосом, но уже не так порывисто о каких-то незнакомых Вертлюре людях.

– Там были и Н., и К., и Х., и С., ты их знаешь? Нет, но я познакомлю! Человек было в общем девять или десять, не помню. Ещё с нами была моя хорошая знакомая, которая никого кроме меня из всей компании не знала ранее. Я её позвал к нам, она пришла. Она красивая очень, знаешь, красота такая роковая, такая, чтобы передачи вести модные! Ещё она заносчивая и гордая, иной раз даже обидно.

– Минуту. Где там? Когда? Какая знакомая, расскажи по порядку, – не выдержал Вертлюра.

– Пару недель назад, я же говорю, мы, то есть я с моими школьными друзьями, и ещё парой-тройкой левых челов, которые мне не нравятся и противны, мы все решили забухать на хате у друга. Напиться решили. Мы пили всю ночь, и с нами была моя знакомая, которую я сначала в бар пригласил к нам, а затем она присоединилась и к тусе на квартире у друга. Всю ночь мы пили, танцевали под музыку, какое-то танцевальное дефиле творилось на кухне. Из девчонок была только она, и все крутились вокруг, потому что девушки на таких встречах – всегда ядро, центр. Сам наверняка знаешь.

– Ну и? – только и сказал Вертлюра.

– Что «ну и»? Она танцевала с нами, мы пили опять, водку, пиво, сидр, вино – мешали всё с какой-то шальной мыслью, или вовсе без мысли. Я напился и потом за столом что-то вещал фантасмагорическое. Историю какую-то придумывал про всех и каждого там собравшегося, так чтоб обидно и ехидно, но смешно. В какой-то момент я потерял знакомую из вида, но мне уже было всё равно. Я был поглощён собой, своим красноречием и водкой.

– Это я уже понял, можешь не столь подробно? Суть-то в чём? – напрягшись, выговорил Вертлюра. Он не ожидал такого потока слов вот так сразу.

– Да послушай ты! Важно, чтобы понятно было всё. Можешь послушать пару минут, не перебивая? – как-то нервно сказал Верба, водя пальцем по столу, размазывая пролившийся чай из кружки кругами по скатерти.

– Хорошо. Давай, рассказывай, – согласился Вертлюра, не подозревая, что рассказ приятеля затянется надолго.

– Вот. Ну, короче, был там ещё один парень, мы его все псом называем за его скверный и падальнический характер. Он знаешь, громкий очень, и наглый безмерно. Хотя он и компанейский, но несколько даже мужицкий, но не как крестьянин, а просто лихой. Всё больше силой решает и мало думает, как по мне. Может, поэтому он и прижился в нашей разношерстной компании. Но у него есть преимущество перед людьми с ним незнакомыми, потому что он высокий и здоровый такой, в принципе, можно сказать, спортивного телосложения, что поначалу может привлекать. Просто они глупые, его еще не знают. Короче, пили мы, танцевали, а затем я заснул где-то на полу в кухне, а под утро перебрался, с сильнейшим похмельем и весь дрожа, в комнату и потеснил парней на диване. Поспал я в целом часа три, и алкоголь из меня не выветрился ещё достаточно.

– А при чём тут тот парень, которого вы псом называете? – не понимая, спросил Вертлюра.

– Сейчас, сейчас! Пёс – он переспал с моей знакомой.

– То есть, прям так и переспал? – тупо спросил Вертлюра, уже совсем потерявшись от неожиданности.

– Ну да, да! Слушай, короче! Я проснулся часов в девять от разговора двух моих друзей, один из которых настаивал на том, что пёс спит с моей знакомой. Я навострил слух и узнал, что ночью они ушли вдвоём в родительскую комнату, откуда пёс один раз выходил зачем-то, скабрезно подмигнул своему приятелю, мол, у него всё схвачено, и вновь исчез за дверью. Я не поверил и вмешался в разговор, настаивая на том, что моя знакомая не могла так вот в первую же ночь с кем-то, тем более с псом, переспать. Но скоро пришёл сам пёс и рассказал, что действительно спал с ней, дополнил некоторыми подробностями грубого толка, и затем завершил тем, что назвал это худшей ночью, а её бревном.

Вертлюра хотел было что-то спросить, но в итоге решил не перебивать Вербу до конца его рассказа, потому что иначе этот рассказ мог вообще никогда не закончиться. Также он видел, что его приятель как будто в лихорадке, поэтому любое не так сказанное слово могло сыграть с Вертлюрой злую шутку. Он уже успел немного пожалеть, что пришёл в такое время.

– Мне было обидно и неприятно и за него, и за неё. – продолжал Верба, – Поверить я всё не мог, но и не верить было сложно. Алкоголь разжижал к тому же мозг до тупости. Я лежал сначала молча с закрытыми глазами, а затем, не открывая глаз, начал нести всякую чушь, похабную и прескверную. Ребята смеялись, и я для чего-то всё более опошлял, так что под конец из меня лились одни лишь перлы. Веселье не прекращалось, хоть некоторые из парней и поутихли, потому что было просто на просто неловко от всей этой ситуации. Я всё так же с закрытыми глазами уже минут сорок, а может и час, неустанно нёс какую-то чушь, и она, как ни странно, имела свой успех. Через час – полтора к нам вышла из другой комнаты и моя знакомая. Все были в сборе, все ещё пьяные, и не знаю как они, а я ещё и с головной болью и сильным сушняком в горле. Вставать я не хотел ни в коем случае, потому что за три часа сна на полу весь насквозь продрог, и поэтому лежал, плотно укутавшись в одеяло, между двумя парнями. Всех разрывал ещё тот факт, что я уже как второй час говорю с закрытыми глазами. Ребята спрашивали, не болят ли глаза или в чём прикол, но всем было смешно, и заботой обо мне это никак нельзя было назвать.

Верба на секунду прервался, посмотрел на остывающий чай, но не притронувшись, вновь начал говорить без умолку.

– Мне, например, говорили: «Верба, а скажи что-нибудь про С.», и я с злорадством отвечал: «С. у нас – конченный прохвост, каблук, который делает капиталовложения в свою тёлку, чтоб она ему дала, а она не только такому глупому не даст, так ещё и других отговаривать начнёт!» С. при этом сидел молча, или сам отпускал какие-нибудь шутки в мой адрес, но не столь обидные. С. вообще человек с душой широкой, и, по-моему, самый благородный и чуткий из всей нашей компании друзей, за что всегда и безответно высмеивается всеми, кому не лень. Такой стёб для нас – норма, никто и не обижается. – Верба остановился, пытаясь что-то припомнить, но не вспомнив, обратился к Вертлюре, чтоб тот сказал, о чём он говорил недавно.

– Ты говорил о каком-то С., которого вы стебёте, – озадаченно сказал Вертлюра.

– А до этого?

– До этого, э-э, не помню. Про то, что ты с закрытыми глазами несколько часов говорил, вроде это.

– А, не, с глазами – это да, но другое хотел сказать. Вот. Тот же чел, который спросил про С., спросил опять, что я могу уже про него сказать. Я, не открывая глаз, вглядываясь во тьму, отвечал ему так: «А что про тебя говорить-то? Ты ж пустое место, эдакий жиденький жид, даже до жида тебе не хватает ума дойти, так и барахтаешься с мелкими идеями, как крот слепой», и в этот раз расспрашивающий явно не обиделся. Может быть, затаил злобу, я не знаю, а ведь чистой воды антисемитизм, да и противно это всё звучало…– Верба говорил порывисто, стараясь ничего не упустить, но чтобы и не очень нудно. Получалось ли у него это, сказать трудно, но рассказ был вроде интересным, что уже успокаивало Вертлюру, который поначалу, однако же, всё не мог понять, о чём, собственно, идёт речь, и почему Верба говорит ему всё это.

Вертлюра сидел, крепко облокотившись на спинку стула и, не отрываясь, смотрел на мимику рассказчика, предчувствуя скорые изменения в самочувствии Вербы. Вертлюра начинал, как ему казалось, понимать мышление приятеля, но в тот же момент ловил себя на мысли, что тот ему совершенно непонятен, отчего ещё более интересен как объект наблюдения. Верба же не обращал особого внимания ни на приятеля, ни на что-либо другое, потому что был увлечён своим рассказом, и всё хотел как-то объясниться и, возможно, даже признаться в чём-то.