За краем поля

Несмотря на лунный свет и отблески диких трав, когда девушки выходили из деревни, было слишком темно. Темно и как-то особенно зловеще, будто не поле раскинулось за деревней, а тёмное урочище, активное и особо гадостное. Ещё днём оно смотрелось отталкивающе на фоне пирующей деревеньки, теперь же и вовсе вызывало в душе непонятную глубокую дрожь. Застыв у самой кромки оврага, Алеандр с тоской оглянулась на тёплые огоньки вдоль деревенского забора. Длинный ров, дугой огибающий поле и словно отделяющий его от остального мира, был не многим глубже картофельной борозды, так зарос травой и сором, но перебираться через него катастрофически не хотелось. Девица едва не захныкала от совершенно детского желания сесть прямо здесь и капризно засучить руками.

Яританна, глядя на неё, невольно ухмыльнулась. Девушке были непонятны метания компаньонки. Холодный могильный дух, пугающий и густой, как и положено тёмной энергии, больше не душил её, не давил, угнетая ужасом. Поднявшаяся внутри злобная сила уравновешивала внешнее давление и растворяла в себе, наполняя новой, неведомой энергией. Пожалуй, девушка даже ощущала определённое удовлетворение от происходящего. От глупой беспричинной эйфории какого-нибудь одержимого оккультиста её удерживала привычная мнительность. Сквозь волны окутывающей её силы слабо пробивался неясный ещё, но болезненно манящий зов, звучащий будто из недр проклятого поля. И зов этот остужал всякие неуместные порывы молодого некроманта сильнее, чем отряд инквизиторов с кандалами из паламы.

– У меня такое ощущение, что я что-то забываю, - задумчиво пробормотала Чаронит, невольно прикусывая губу в досаде на собственный нрав.

– Так, может, вернёмся?
– с нескрываемой радостью встрепенулась Эл и вмиг состроила выражение бедного маленького щеночка выставленного на улицу за невинную шалость.

Яританна оглянулась на Корени. От одной из стен аккурат отцепились две шатающиеся тени, сделали пару шагов в сторону поля и с непередаваемым изяществом настоящих выпивох перевернулись через невысокий плетень. Духовник представила перспективы ночёвки в таком окружении и безапелляционно выдохнула:

– Нет.

День третий

.

Пришёл час.

Как долго ждало его сердце. Как безнадёжно билось оно пичугой в клети из костей и мяса, стремясь наружу и отчаянно страшась свободы. Сколько бессонных ночей потрачено в пыльных позабытых даже хранителями времени архивах. Сколько дней, полных боли, борьбы и лжи, прошло в бесконечных поисках и метании, пока план, вынашиваемый годами, веками тянущейся из жизни в жизнь проклятой крови, двигался к исполнению. Сколь глубоко пала его душа за это время, увешанная свитками грехов, как плодородная лоза гроздьями налитого винограда? Всё рвалась вверх, тянулась, силилась, туда, где не будет боли, не будет опасений и предопределённости, где родовое проклятье, наконец, перестанет душить мучнистой гнилью, а воздух не будет окрашен горклой тьмой с ароматом горящего мяса.

И вот этот час пришёл!

Мужчина любовно с каким-то болезненным благоговением обтёр уже раз, вероятно, с третий плоскую поверхность алтаря от пыльцы медленно увязающей лунницы, что в свете звёзд сияла россыпью запретного зелья. Кончики особенно чувствительных от истёртой кожи пальцев ощущали малейшую неровность древнего, наполненного силой камня. Вот тонкие щели, оставленные ритуальными кинжалами служителей древних богов, или, быть может, раны от мечей завоевателей иль грубых зубил строителей, что отволакивали священный алтарь на место чужого святилища. Вот выемка, заветренная и почти истёртая, для сбора крови. Вполне возможно, глубоко в её трещинках ещё хранятся частички жертвенных дев, напоённых чистой, не испорченной внешними привнесениями энергией. Отполированные сотней рук бока и выступы, жадно впитавшие в себя слепки и отблески чужой веры, мстительно ждали, когда же смогут сдёрнуть с себя навязанную захватчиками роль и вернуться к своему естеству и первозданной цели.

Это время наступило.

Тонкие мягкие свечи с отпечатками грубых рук, лепивших их из жира и воска, дешёвых и не популярных ныне, но особенно действенных для выбранного ритуала, оплывали по краям дорожками вонючей чёрной слизи. Она рождалась из танца бледно-лилового чародейского пламени и парящей над алтарём трёхмерной сферы, сплетённой из выписанных сажей рун. Несколько плоских, вырезанных из рябиновой коры чаш-артефактов тихо чадило сизоватым дымком от смеси трав и алхимических солей. Простые и доступные порошки, сведённые в нужной пропорции, с толикой чистой силы и необходимым заговором давали эффект, что даже в мечтах не представлялся магикам и чаротворцам современности. От аромата их тления тряслось пространство и чуть зиждущийся свет лунниц загорался ярче ночного неба, заливая холодным сиянием устроенный в углублении свёрток и бледные длиннопалые руки замершего над ним человека.

Тёмный, измождённый тяготами последних недель, мужчина напоминал тень самого себя. Никогда не отличавшийся здоровым жирком или объёмами мышц, теперь он скорее походил на узника Святичей, так был худ. Бледная, чуть подёрнутая пятнами болезненного загара и желтушными разводами рассасывающихся синяков кожа сильно натянулась на скулах, делая и без того резкие черты лица, зловеще угрюмыми. Глубокие тени вокруг чуть раскосых глаз, хищный нос со следами недавнего перелома и узкий подбородок превращали его в живое олицетворение мистического Коши, а чёрные одеяния и задубевший плащ удачно добавляли колорита. Сейчас как никогда остро чародей ощущал себя истинным Сосновским. Той самой богомерзкой мразью, что силою своего проклятья вызывала ужас и благоговейный трепет. Чья кровь была путём на вершину и верной погибелью всякому, кто в дерзновенье решит его туда сопровождать. Великие Сосновские....

Пришло время положить конец этой проклятой династии!

Великие Сосновские. Какое изящное оскорбление назвать великими горстку удачливых ублюдков, чья живучесть могла спорить лишь с подлостью и предопределеньем. Где было то самое величье, когда раз за разом в кругах Подмирного пекла гибли немногие смелые души виновные в том, что стали слишком дороги для одной проклятой твари? Где были хвалёное везенье и неуязвимость, когда рок в глумливом оскале рушил все постаменты под ногами? Висели над плечами сгорбленных отцов или уже располагались в судьбе затронутых проказой тьмы мальчишек? А может, возвращались к тем, кто силой своей и волей покарал случайного мерзавца, коих всегда при троне в изобилье? Что ж сейчас пред мужчиной, что положил для исполнения плана на алтарь целое княжество, предстала прекрасная возможность узнать это на собственной шкуре.

Вообще-то Триликий, иль кто вместо него заведует куделью людских судеб, серьёзно просчитался в своей игре с проклятьем Кровавого Князя. Может, он был пьян, или ошибся вверенной душой, когда избирал нового актёра для тёмного спектакля. Дитя не имело амбиций иль острых желаний, что через смертные грехи ввергло бы его в глупую растрату представленных ресурсов. Не было оно и тонко впечатлительным, чтобы потратить свою жизнь на праздное бегство от предназначенья. Родившийся более четверти века назад молодой Сосновский был оптимистичным. Этим мальчик наверняка пошёл в мать, потомственную ратишанку. Другими чертами Фоссия Межаморская и не могла обладать, коли родилась весьма неказистой внешне, но очень состоятельной финансово. Единственная дочка, бесталанная и болезненная, после женитьбы отца на дамочке, что годилась ей в младшие сёстры, осознала свой статус старой девы и спешно выскочила за первого удачливого прощелыгу. Даже, знай она о проклятье Сосновских, всё равно поступила бы также, уже хотя бы для того, чтоб насолить малолетней мачехе, получив в мужья молодого красавца. Мачеха, к слову, жест оценила, и прониклась к зятю такой лютой ненавистью, что заработала острую язву. Фоссия же была счастлива. Пускай отношения в семье и не могли послужить примером душевного тепла, благосостояние Сосновских росло с пугающей, поистине демонической скоростью. Муж упивался роскошью и богатством, а жена нашла отдохновение в детях, благо в отношении детей Сосновский также оказался охоч до количества. Пожалуй, что-нибудь непременно должно было случиться, даже без вмешательства древних сил: подобного благоденствия судьба и общество отдельным людям простить не может. В том пожаре поджигателя искать никто не стал. Что смысл бегать за конкретным человеком, когда всё давно шло к гибели: обрушилось несколько шахт, на верфях случился бунт, а Царь с ревизией опустошил все закрома в банке. Штраф деревенскому дурачку, разорившемуся обидчику или отвергнутой любовнице уже не мог ничего спасти. Деньги в их случае уже ничего не решали, ни для бездумно шатающегося по пепелищу мужчины, ни для лежащего в лечебнице мальчика.

Чародей отчётливо помнил тот пожар. Проклятье в его плоти просто не позволило бы психике покрыть забвеньем весь ужас настигающей расплаты. Все: звуки, краски, запахи - легло на детскую душу, чтоб регулярно являться в тревожных снах, да дёргать фантомной болью поблёкшие от времени ожоги. В ту ночь он решил установить засаду на нерадивого дворецкого, подвязавшегося тишком сколупывать янтарь с постаментов, и так и задремал в каминном зале, проснувшись лишь, когда крики и вонь стали нестерпимы. Огонь уже лизал покрытые гобеленами стены, плясал по балкам и зверем гонял обезумевших от страха людей. Перепуганные слуги рвались к дверям, давя друг друга, пытались бить окна и страшно кричали. Их вопли рвали сердце, но не трогали зачарованных стёкол и крепких замков. Охранник, крепкий детина, кое-как вышибив окно, первым швырнул наружу хозяйского наследника, благо навес летнего павильона под детским весом порвался не сразу. Медведь помнил и дух полёта и первое, такое нелепое единение со стихией, спасшей ему целость конечностей, но пуще того он помнил лицо отца. Адикар стоял поодаль и просто смотрел на пылающее поместье. Злость его мешалась с неверием и праведной обидой, вот только не было и намёка на страх за родных или желание помочь. Как ни кричал испуганный ребёнок, как ни просил спасти мамочку и сестёр, носитель проклятья не реагировал. Глубина его потери была сильнее желания бороться. В запертом оплоте роскоши и богатства погибали люди. В душе же новой игрушки рока рождалась ненависть, чистая и глубинная ненависть. Сила её была столь велика, что семилетний мальчишка бросился к огромным дверям, выбивая пристроенные на ночь замки. Хлынувшие наружу люди давились, толкались, сбивали с ног и норовили словно отодрать кусок от своего спасителя. Ребёнка отшвырнули с пути туда, где напоённый воздухом огонь вспыхивал с новой яростью. Мать, изрядно отяжелевшая от вынашивания ребёнка, пыталась отворить заклинившую дверь в покои Кристы, подбадривая воющую от ужаса дочку, и верный сын, чтоб не мешаться, схватил младшую сестрёнку и бросился обратно. В тот миг он ещё верил, что мама с Кристой вот-вот нагонят, что скоро появится помощь и кто-нибудь переймёт тяжёлый чуть трепыхающийся свёрток. Он верил в это, когда нёсся по пылающей лестнице, когда под ним горел паркет, когда с глухим распевающимся гулом с оркестрового балкона летели трубы прогоревшего органа. Тот гул был страшнее пения круживших над крышею Марр, а он всё верил. Даже падая с крыльца, даже слыша треск рушащихся перекрытий, даже слыша истерический хохот Адикара. Верить он перестал, лишь очнувшись в лечебнице, когда примчавшаяся бабушка рыдала, крепко прижимая к груди перебинтованное детское тельце. За осознанием пришли мучительные месяцы лечения и первые, робкие догадки, нашёптываемые в минуты краткого забытья глумливыми голосами. Новый наследник проклятого рода познал своё будущее и принял его, чтобы начать изменять неизбежное. В конце концов, он научился видеть кошмары обычным сновиденьем и заглушать боль работой мысли.

"Интересно, Адикар ещё на этом свете?" - подумал Медведь.

Никогда с момента пожара он не интересовался судьбой своего предшественника, чему бабушка, забравшая сироту себе на воспитание, была несказанно рада. Не имея собственных детей, в нём она нашла удачный объект для приложения любви и бьющей через край энергии, обзаведясь при этом не плохой защитой от многочисленных альфонсов и скорой до наследства "любимой" родни.

"А ведь действительно, нигде нет и упоминанья о судьбе Сосновских, после претворения проклятья, - заметил чародей.
– Уйти в небытие и выпасть из истории. Какая изящная судьба. Что ж мне это вряд ли удастся ощутить на себе. Пора..."