За полвека

Как листы железа.

Та, что заботу о доме не выпускала из рук,

Против своеволия моря воевала всегда.

Как-то на клумбу герани пляшущий шквал

Пробитую гарпуном акулу закинул вдруг,

И корабельный шпангоут через окно в подвал…

Весь этот сговор стихий упрямых

Она сметала в кучу грозной метлой.

Но вот уже двадцать лет,

Как никто не защищает этот дом седой.

Она кормила его из рук, спасала

От прибоев и прочих бед —

До сих пор не вымыло солёной водой

Лиловые голыши, вмурованные её рукой

В стены, в которых море выгрызло ямы.

Никто не зимует теперь в доме.

Забиты окна,

На которые она хлеба

И яблочные пироги студить ставила…

Но что за дух тут выжил, чья теплится тут судьба,

Кому до этого дома дело, чьё это горе?

На этом упрямом пятачке гравия —

Только обломки, выблеванные морем,

По двору перекатываются под ветром мокрым.

На серых волнах чайки качаются сонно.

Труд, полный любви, — и весь пропал он.

От мыса Шерли, крошку за крошкою,

Отгрызает море мало-помалу.

Она умерла благословлённая,

А я, как прохожая, -

Мимо обломков, залапанных шквалами

Моря злобного и криворожего…

И тонет за Бостоном кровавое солнце.

Из этих иссохших камней, которые ты наполнила

Неизречённой твоей благодатью

Щедро, как молоком —

Я всё равно сумею достать её,

Напоят меня камни…

И ещё о том

Должна тебе сказать я, что эти камни

Для голубки белопенной — никакой не дом…

К решёткам и к башне рвутся чёрные волны.

357.

ЗИМНИЙ СЕЙНЕР

В этой гавани больших пирсов почти что нет.

Море пульсирует под тонкой кожей — это разлита нефть.

Качаются красные и оранжевые баркасы,

Ниже ватерлинии ободранные до волдырей,

Прикованные к причалам, старомодные, в ярких красках.

Чайка едва удерживается на хлипкой рее,

Не качаясь, хотя порывы ветра все злее и злее,

Она неподвижна, словно одеревенелая,

В сером официальном пиджачке,

И гавань качается на якоре в жёлтом её зрачке.

Посудина подплывает, как дневная луна белая,

Скользит над рыбами, словно конькобежец, пируэты делая,

Унылая, двухмачтовая, будто со старой гравюры.

Три бочки мелких крабов с неё выгружают,

Настил пирса скрипит, его едва удерживают сваи.

Раскачивается шаткое здание портовой комендатуры,

Коптильни, лебёдки, складские сараи, серые и хмурые,

Какие-то мостики вдалеке…

И не замечая стужи,

Сплетничает на невнятом жаргоне вода,

Запахи дёгтя и дохлой трески притаскивая сюда.

Для бездомных и влюблённых этот месяц —

что может быть хуже?

Море за волноломом ледяные осколки кружит,

Даже наши тени от холода синие — такой мороз!

Мы хотели увидеть, как солнце

из воды подымет рассветный веер,

А вместо зрелища нам достался этот заледенелый сейнер —

Бородатый от инея замерзающий альбатрос:

Словно бы в целлофан завёрнут

каждый поручень, каждый трос.

Скоро солнце эту плёнку слижет и пар рассеет,

И всё кругом закачается, в дымке дрожа…

Вот уже верхушка любой волны блестит, как лезвие ножа.

358.

ДВОЕ В СТРАНЕ ОБЛАКОВ

Рок-Лейк, Канада

В этом краю нечего противопоставить

Скольженью господствующих над человеком облаков,

Грозной самодержавности скал и лесов.

Никакие жесты, ни твои, ни мои не в силах заставить

Их принести воды, или разжечь костёр,

Это тебе не тролли, чтоб слушаться заклинаний!

Ну ладно, утомили нас городские сады и прочий вздор,

Захотелось туда, где к тебе безразличны

звери, деревья и облака.

Подальше от подстриженных кустов и гераней,

Подальше от пронумерованных вязов (такая тоска!),

От чайных роз, ручных, гордящихся наличием ярлыка…

Вежливое небо над Бостоном нас не сумело принять —

В поисках облаков ехали мы на Север три дня.

Тут у последней границы Дерзкого Духа Снегов

Горизонт далеко. Он не ждёт никаких слов,

И на общение, как тётушки, не претендует праздно.

Тут мстительно самоутверждается всякий цвет,

Каждый вечер хвастает разлившейся киноварью, и нет

После неё ничего: ночь сваливается разом, но —

Очень уютно, для разнообразия, значить так мало:

Ведь ни траву, ни людей не заметят эти чёрные скалы —

Родоначальницы холода, твердящего, что никогда

Ни поселенцы, ни индейцы не забирались сюда.

Через месяц слова "тарелка" и "вилка" забудем мы оба.

Я к тебе прижимаюсь — скажи мне, скажи, что я здесь!

В озере бьются планеты, каждая мельче амёбы.

Молчаливые вздохи сосен поглощают голос, сразу весь!

Первозданные шорохи, подобные Лете,*

Пытаются проникнуть в палатку, сюда…

Мы проснёмся с мозгами, пустыми как вода на рассвете —

…вода…

359.

ЧЕРЕЗ ОЗЕРО

Чёрное озеро. Чёрная лодка.

Наши два силуэта

Вырезаны из чёрной бумаги.

Чёрные деревья пьют на ходу из этого

Озера… Их тени уже в Канаде.

Лёгкий свет сочится из белых кувшинок.