Закрученный

— Тогда мне нужен тот, что не позволит нанести новые.

— Никто в здравом уме не согласится на такой символ. Ты останешься беззащитной перед массой других заклинаний.

— Райли.

— Мэри Энн.

— Я хочу этот символ, Райли. Первый, о котором я говорила.

— Риск слишком велик.

— У Эйдена же есть.

— Потому что в его случае риск оправдан. Слишком многие тянутся к нему, хотят его использовать, захватить контроль над ним, навредить ему.

— У меня для тебя новость: мне тоже пытаются навредить.

Вообще-то все, кого Райли знал, хотели убить ее. Даже его братья. Или только она помнит, как они смотрели на нее той ночью, когда она убила тех ведьм и фейри? С ужасом, отвращением и злостью. Единственной причиной, по которой они согласились влезть во все эти неприятности, чтобы спасти ее сегодня, было то, что Райли любит ее. Или любил раньше.

— С несокрушимым символом, который не дает тебе умереть от ран, как по-твоему ведьмы решат убить тебя в следующий раз? — зарычал он. — А они попытаются убить тебя снова. Тебя винят в «алой резне».

— Но я…

Он оборвал ее на полуслове.

— Если ты сама не понимаешь, то давай я объясню. Они запрут тебя, заморят голодом и будут пытать, не убивая, день за днем, пока ты просто не умрешь от старости.

Невозможно.

— Это займет десятилетия.

— Именно.

Она внезапно поняла, что позволяет ему запугать себя.

— Нанеси мне символ.

Она уже решила: она скорее умрет сама, болезненно, мучительно, чем станет причиной чьей-либо смерти из-за того, что проголодается. Он не сможет заставить ее передумать.

— Я уже убрал оборудование.

— Да, это ведь так сложно снова его достать.

— Нет.

— Я не хочу больше быть угрозой для тебя.

У него заиграли желваки.

— Ты не угроза для меня.

— О, и что же изменилось? — она старалась сказать это так буднично, как могла. Наконец-то, она узнает, почему он так себя ведет.

Он пробежался языком по зубам, глаза засверкали знакомым зеленым пламенем. Но не желания, а ярости. То, что никогда прежде не было направлено на нее.

— Я больше не могу менять обличье.

Он не мог… стоп, стоп, стоп.

— Что?!

— Я не могу превратиться в волка. Я пытался. Тысячу раз, с тех пор как мы покинули больницу. Я просто… не могу.

— Потому что я… потому что я покормилась от тебя?

— Ты не хотела этого, даже сопротивлялась, но я заставил тебя, вынудил покормиться, — ярость рассеялась, уступая безнадежности. — Впрочем, неважно. Это ничего не изменило.

Неважно? Да не было ничего важнее! Он, может, и давил на нее, но она приняла. Она забрала его волка. Его истинную сущность. Настоящий он потерян. Навсегда. Из-за нее. Неудивительно, что он вел себя так, будто ненавидел ее. Он, правда, ненавидит ее.

— Райли, прости меня. Мне так, так сильно жаль. Я не хотела… Я бы никогда…

Нет таких слов, которые могли бы выразить всю глубину ее сожаления. Нет ничего, что могло бы утешить его.

Из всего, что она натворила, это было наихудшим. И эти иссохшие слезные железы? Они внезапно вспомнили, как работать. Ее глаза защипало от слез, по щекам потекли тонкие струйки.

— Мы знали, что это возможно, — сказал он.

— Ты теперь… человек?

Горький смешок.

— Вполне себе.

Все хуже и хуже. Это, наверняка, настоящая пытка для него. Он был перевертышем всю свою жизнь.

Его очень долгую жизнь. Которая сейчас может оказаться очень короткой. Все. Из-за. Нее. Его друзья были перевертышами. Его семья. А теперь он стал таким, каким он ненавидел быть: уязвимым.

Райли поднялся на ноги и отвернулся от нее.

— Я собираюсь в душ. Постарайся немного отдохнуть.

Он не стал дожидаться ее ответа и ушел в ванную, закрыв за собой дверь.

Закрывшись от нее.

Раз и навсегда, подозревала она.

Мэри Энн свернулась клубочком и разрыдалась.

* * *

Эйден выругался сквозь зубы.

— Ты это слышала?

— То, что только что вырвалось из твоего рта? — спросила Виктория. — Да. Ты буквально крикнул матом прямо мне в ухо.

— Не это. То, что Райли сказал Мэри Энн.

— Оу. Нет. А ты?

— Да, — она лежала рядом, прижавшись к его боку, и он просеивал пальцами ее волосы, восхищаясь их мягкостью. В их комнате было темно, но он видел сквозь всю эту темноту, слова надел очки ночного видения.

— Как ты услышал?

— Тонкие стены?

— Тогда бы я тоже услышала. Как ты это сделал?

— Еще одна вампирская способность проявилась?

— Это все объясняет.

Он ждал, что души прокомментируют, озвучат свои мысли. Но нет. Калеб все еще скорбел по ведьмам, Элайджа отказывался нарушать свой обет молчания, а Джулиан, с тех пор как услышал о Тоне Смарт, был занят тем, что пытался выяснить, кем он был, и каким могло быть его последнее желание.

Единственным, кто не давал о себе забыть, был Джуниор. Эйден проголодался — опять, — и его зверь не собирался это так оставлять. На самом деле его рев становился все громче с каждым часом.

Аналогия Элайджи про новорожденного была весьма удачной. Эйден чувствовал себя своего рода новоиспеченным папашей, чье дитятко испачкало подгузник и требовало сменить на чистый.

— Эйден, — позвала Виктория. — Так что там сказал Райли?

Ах, да. Он же прервался на середине разговора с Викторией.

— Райли не может больше обращаться в волка.

Она резко села на месте и уставилась на него сверху вниз, округлив глаза в замешательстве.

— Что?

— Не бей гонца, — Эйден вернул ее в свои объятья. Ему безумно нравилось то, как она прижималась к нему. — Он только что сказал это Мэри Энн. Видимо, она поглотила эту часть его, перед тем как их забрали в больницу.

— Как… как он?

— Удивительно спокоен.

— О нет. Так бывает, когда ему хуже всего, — она стукнула кулаком по груди Эйдена. — Я убью ее!

Она снова попыталась подскочить, но он удержал ее на месте, сжав крепче.

— Он пошел в душ. И не думаю, что она хотела ему навредить.

— Это неважно. Именно поэтому все магические расы убивали опустошителей, как только те себя проявляли. Подобное не должно происходить.

— Может, он еще восстановится. Может…

— Мэри Энн забрала его способность. Такое не восстанавливается.