Затишье

— Знакомлю Константина Петровича с нашими поставщиками по губернии. Мне же капитан Воронцов определил внешнеторговые поставки. В Лысьве, так сказать, наше крещение.

Хирьяков поздравил Бочарова, опять наполнил наперстки.

— Да, чуть было не запамятовал, — воскликнул Мирецкий, — Константин Петрович, мы заказали любезнейшему нашему хозяину кой-какие изделия…

Он поискал в карманах, достал смятую бумажку, перечислил названия. Костя следил за лицом полковника — оно ничего не отразило.

— Бунт мастеровых, — равнодушно признался Хирьяков, — подорвал наши возможности. До будущей осени мы ничего вам, милейший Константин Петрович, обещать не сможем.

«А капитан поклялся осенью испытать пробное орудие», — подумал Костя.

Мирецкий же согласно кивнул, словно любые сроки вполне его устраивали. Полковник проводил их до ворот.

— Теперь смотрите, — оказал Косте Мирецкий и направился к заводу. — В этом лучшем из миров же продается и покупается. То, чем мы сейчас заняты, ломаного гроша не стоит, и я просто показываю вам зверинец. Мне же приходится плавать с такими акулами, в зубы которых страшатся попасть даже генеральные канцлеры и эрцгерцоги. Там идет крупная игра, ставка — собственная голова и десятки других в придачу.

Литейный цех содрогался стенками, и щеки человека, сидевшего за железною перегородкою в конторе, чуть колебались. Он почесал кончиком ручки желтую крышу волос, полистал толстую книгу, деловито принял от Мирецкого деньги и сказал бабьим голосом, что через неделю непременно и в аккурате все господин Воронцов получат.

Вечером поручик пригласил Костю прогуляться. Бочаров отказался: хотелось в постель.

— Добро же, — шутливо пригрозил Мирецкий, — если гора не идет к Магомету…

Костя взобрался на кровать. В окошке совсем стемнело, будто дымная туча припала к самому стеклу. Он задернул полог, сунул руки за голову. Все реже и реже вспоминал Костя выдуманного им самим бога, и на этот раз только ворочался в постели, стараясь уместиться поудобнее чуть ли не сидя: слишком рыхлой она была. На виске больно колотилась жилка, перед глазами кружился перекошенный зев литейной.

Коридор загремел разгульными голосами, дверь отлетела к стене, хлопнула, и в нумер с топотом вторглись люди.

— Спит сном праведника, — сказал Мирецкий, — зажигайте все свечи!

За пологом стало желто. Костя вскочил, выпутался из тяжелых складок.

— Прошу любить да жаловать, — раскланялся поручик.

Лицо его словно одеревенело, зрачки — с горошину, но на ногах держался крепко.

— Салфет! — прокричал, покачиваясь на каблуках, румяный человечек в растрепанной бороде.

Еще лицо — козлиное, волосы — двумя рогами с боков над лысиной. И две дамы.

Костя опомнился, схватил со стула одежду, нырнул за полог. Выходить было страшно. А снаружи уже бренчала посуда, хлопали пробки, звоночками сыпался женский смех…

Одна, колебля станом, играя тонкого выреза ноздрями, шла к Бочарову с бокалом вина. Глаза влажно мерцали из-под прикрытых ресниц, под ними — тени.

Дальше — провалы и взлеты, запахи женского пота и духов, звенящее кружение стен.

— Какая прелесть: он зовет меня Наденькой!

Влажные губы на его губах, козлиная бородка перед носом.

— Идите прочь!

Из-под бородки мерзкий голос:

И с отвращением читая жизнь мою,Я трепещу и проклинаю,И горько жалуюсь, и горько слезы лью,Но строк печальных не смываю!

— Провинция в провинции! Ску-ука! Пир во время чумы, господа.

Костя ладонью давит, отталкивает козлиную бородку, локтем бьет поручика в живот. Темный длинный коридор несется навстречу, мелькает лестница, обжигает холод. Звезды бросаются в лицо, колют, впиваются. Возникают и пропадают голоса, и — провал, в который, покачиваясь, падает осенний листок…

Дышать тяжело, пахнет землей. Костя, открывает глаза. Над ним доски, под ним какое-то тряпье. Там, где ноги, красноватый свет то разгорается, то притухает. В гробу, что ли? Головой не двинуть, молотком колотит боль. Внутри мелко-мелко дрожит, словно оторвалось что-то и еле держится на ниточках. Костя зажмуривается. Голоса, которые только что воспринимались отдаленным жужжанием, стали отчетливее.

— Верили, — хрипло, с натугой, будто выжимая из себя, сказал один, — Кокшарову к царю письмо давали. Губернатору поверили, Хирьякову поверили. А что вышло?

— То и вышло: до сих пор сидеть не могу, — подхватил другой мягким слабым тенорком.

— Башкой надо было думать. Мартемьян-то говорил, звать соседние заводы. Ку-уда? Потянули кто в лес, кто по дрова.

— Жалко Мартемьяна, Ивана Шатова, Сушина… За всех сгибли.

— За всех. Пальцы в растолырку — не кулак.

Голоса замолкли, кто-то тихонько, будто во сне, постанывал.

— Никак пробудился, — сказал тенорок. — Эй, господинчик, слазь!

Ногами вперед, еле дыша от боли, Костя сполз на дощатый пол. Барак. Нары, занесенные холстинами, несколько печек, жарко натопленных, деревянные длинные столы и лавки. Из-за одной занавески торчат босые ступни, расплывчатые в мутном полусвете, и кто-то стонет. А перед Костею — двое мастеровых: коряжистый, лохматый, в длинной до колен рубахе, и безбородый, желтый, как кость, будто высушенный печным жаром, в треухе и котах на босу ногу. У лохматого правая рука в лубке, из тряпицы мертво торчит большой палец. Безбородый опирается обеими руками на батожок, и медным шлаком странно поблескивают его глаза. Барак, наверное, из тех, что видел Костя снаружи. В памяти пустота, и нет ни страха, ни удивления.

— Кто такой? — вопрошает лохматый. — Говори.

— Да усади ты его, Иван, по-христиански, — вступается безбородый, протягивая руку в пространство.

— Откудова? — подступает лохматый, а Косте кажется, что и рта не раскрыть.

— Из Перми я, из Мотовилихи, — еле выговаривает он.

— А пошто в снегу ночуешь? Жить устал?

Как трудно дышать. Смрадный, опертый воздух в бараке, хоть и нету людей. Тяжело соображая, Костя рассказывает, что послали его сюда, на завод, добывать изделия для строительства.

— Кажи бумагу.

Все бумаги и деньги у поручика Мирецкого. Костя опустил голову.

— Ладно, господинчик, твое счастье, что наши подобрали. — Лохматый вытащил с нар бутылку, у дна которой поплескивала мутная жидкость, подолом рубахи протер кружку, налил. — Спасайся.

Костя глотнул, сжав зубы, не дыша, сдержал спазму.

— На здоровье, — сказал безбородый, нащупал лавку, сел. — Строитель, значится?

— Усердствуют мастеровые-то? — понимающе кивнул лохматый.

— Еще как, — ответил Бочаров; боль в голове притупилась. — Стараются.

— Гроб себе сколачивают.

Стоны за холстинкой усилились. Лохматый исподлобья поглядел на торчащие ступни:

— Болванкой его приземлило… Ну, ступай, господинчик, а то, не ровен час, увидают тебя с нами, затаскают. Живем мы тут, как на каторге.

— Солнышка не видим, — поддакнул безбородый.

— Мы-то, может, еще и увидим, а тебе вот и помышлять нечего.

— А я шкурой его почую, — беззлобно улыбнулся безбородый, — она у меня зрячая.

— Спасибо вам, — сказал Костя. — Ничем иным отблагодарить, к сожалению, не могу.