Зеленые млыны

Сташко побежал, машины, те, что увезли Мальву, в это время бешено выли на запруде, не могли выбраться из слякоти разбитой возами дороги, а старухе, все еще стоявшей во дворе, мерещились люди, вооруженные кто чем — лопатами, кольями, вилами, даже косами; весь Вавилон, казалось ей, ринулся к дороге отбивать Мальву. Нет, нет, Вавилон так просто не отдаст ее этим черным выродкам. Тем временем Сташко уже выбежал за Вавилон, уже увидел людей, они одни могут вызволить его маму, только бы не упасть, добежать до них. На его счастье, грузовики основательно засели на запруде, ему слышно, как они — то один, то другой — ревут, рычат, подвизгивают. Выбрались все-таки проклятые, полезли наверх, выезжают уже на глинскую дорогу, но и он уже почти добежал, на поле заметили его, кое кто уже разгибается, смотрят в его сторону, переговариваются между собой — узнали. Да и как же не узнать, если эти люди, бывало, на каждое открытие качелей валят к ним во двор, летают выше вязов, а потом, разгорячась, пьют и пьют воду, а он носит ее им из лугового колодца. Опорожнят ведро — и сразу: «Сташко, воды!» А ему доставляло радость служить этим людям, только и знал, что бегал с ведерком на колодец, вырытый на лугу еще дедом Орфеем, у кото рого не было сил пробивать для колодца твердый грунт возле хаты.

Теперь Сташко видел, что тут, и правда, полно людей, вон тетя Рузя со своим звеном, все сидят, чистят свеклу, уже заметили Сташка, замерли; а вон, совсем недалеко от дороги, дядя Явтух грузит свеклу на подводу и другие возле своих телег тоже не отстают от него. Конечно, они еще ничего не знают о том, что случилось в Вавилоне. Сташко добежал до звена тети Рузи и, едва переводя дух, проговорил: «Немцы забрали Мальву… Вон везут ее… Бабушка сказала… Чтоб я сказал…» Он что-то еще лопочет, а они все молчат, и тетя Рузя молчит, только отводит глаза, словно это ее не касается. Тогда он бежит к другим, говорит, что вон, на машинах немцы везут Мальву. И снова никакого ответа, только немые взгляды из под мешков и мешочков, которыми прикрылись от дождя. Что ж он все к женщинам, — вдруг сообразил Сташко и стремглав понесся к возам, там дяденьки с вилами, там вся сила и вся надежда. Подбежал к Явтушку, тот, когда Сташко остановился перед ним, выслушал, на миг замер, глянул на машины и снова взялся за погрузку. Не бросились наперехват грузовикам и от других подвод, а Ничипор Скоромный (здесь были оба брата) даже прикрикнул на Сташка: «Не кричи, дурачок, сами "видим, чай, не слепые!» Оперлись все на вилы и молча уставились на дорогу. И тут Сташко сообразил, что эти люди уже не способны спасти его мать, теперь он и сам стоял в отчаянии, ведь до сих пор у него было совсем иное представление о них, ну, хотя бы о братьях Скоромных. Взгляд его невольно остановился на вилах какого то промокшего дяденьки, вконец растерявшегося перед Сташком и выпустившего их из рук. Сташко совершенно неожиданно для дяденьки, не раздумывая, подхватил вилы и, занеся их над собой, бросился наперерез грузовикам. Дяденька так и присел от изумления. Отшлифованные свеклой, да к тому же на длинной рукояти, вилы, и правда, походили на оружие, хотя были самыми обыкновенными вилами с шишечками на концах, ими не то что немца — и свеколку то не проткнешь.

«Стойте, стойте!» — кричал Сташко, угрожая вилами. Из машин то ли не приметили его, то ли не обратили внимания. Люди на поле, пораженные его поступком, выпрямились, неторопливо сбрасывали с голов мешки и мешочки, вставали во весь рост с вилами, заступами, лопатами, а те, кто чистил свеклу, — с мечиками, сделанными из сработанных кос — это оружие сильное, коварное, головы свекле сносит играючи, а в особенности утром, когда еще не затупилось. Первой на машинах заметила маленького безумца Мальва, но сквозь завесу дождя не узнала его и не могла понять, зачем летит этот «кто то» с вилами. Ей и в голову не приходило, что это ее Сташко. Но вот увидели его и жандармы, те, что сидели во втором ряду лицом к плантации. О чем то перемолвились друг с другом, усмехаясь. Потом один поднялся, взял винтовку к плечу, рассек изморось глухим выстрелом. Над полем будто сломалось что то. Мальчик пробежал еще несколько шагов, выронил вилы, без них сразу стал как будто меньше, а потом и сам упал ничком на землю. Мальва вскрикнула — это душа матери почуяла смерть сына, — оглянулась на убийцу, увидела клубочек дыма, который все никак не мог отлететь от кузова машины, и прямо таки расцветшую физиономию жандарма, стоявшего с таким видом, точно он совершил нечто выдающееся. Только бросив гильзу на дно кузова, убийца поставил винтовку между ног, уселся и дальше снова ехал серый и неприметный, как остальные. Мальва с отвращением отвернулась, перенесшись мысленно к тому, кто упал. Если ее к вечеру расстреляют, она так и не узнает, что это был за отчаянный мальчишка с вилами.

А на поле творилось невероятное: женщины, мужчины, подростки, что пасли на убранном свекловичном поле коров, — все, кто еще за минуту до того были мирными людьми, теперь бежали к убитому с ближних и дальних делянок, вооруженные кто чем. Впереди всех были братья Скоромные. Мальва сперва узнала по высокой фигуре старшего, а затем младшего, они что-то кричали, грозились. Она подумала: если и Конрад Рихтер их узнал, то завтра у окошка регистрации он им это припомнит. Но Рихтер в кабине молчал, не проявляя никакой тревоги. А ведь ему достаточно было только. скомандовать, и все это воинство, которое, и правда, производило грозное впечатление разнообразием оружия и одежды, рассеялось бы после первого же залпа. Но он не скомандовал— ведь оставалось еще столько невыкопанной свеклы! — только что-то приказал водителю, и Мальва сразу ощутила на висках встречный ветерок с дождем. Скоромные остановились, видя, что им уже не перехватить машин. Пустая гильза до самого Глинска перекатывалась по днищу кузова, позванивала где то у самых ног Мальвы, и та наконец наступила на нее сапожком. Сташка уложили на подводу, прямо на свеклу, и повезли в Вавилон. За ним потянулась вереница недогруженных возов, а за возами шло все присмиревшее ополчение, шло так, словно битва была выиграна. В коние запруды процессию встретил Фабиан, глянул на убитого, сперва не узнал, но посмотрел еще, шагая рядом, и узнал мальчугана по пестрой рубашке, окровавленной на груди. Только после этого он выступил вперед и повел всех на улочку, где жили Зингеры, — до этой минуты никто не мог сообразить, куда идти и кому что говорить об этой так рано оборванной жизни…

Ночью фашисты вернулись за Скоромными (Рихтеру, должно быть, не верилось, что те после всего придут в Глинск сами), прибыло их пятеро или шестеро на одной машине. Скоромных они дома не застали, пошли по ближайшим хатам, подняли собак, переполошили Вавилон. Скоромные держали наготове подводу и, едва донесся с запруды шум мотора, помчались в противоположную сторону, заехали в Прицкое, там, как стало на следую ющий день известно, обстреляли полицию, и больше Вавилон ничего не знал о них до следующей весны — оба погибли в степном рейде Наумова, который выдержал бой под Чупринками, а Вавилон проскочил на рысях, оставив там несколько тяжелораненых, которые вскоре умерли и были похоронены Фабианом. А в ту ночь гестаповцы зашли к Зингерам (это на том же краю, где и Скоромные), узнали хату, двор, двое вошли внутрь — двери, и сенная и внутренняя, были отперты, — дом, где лежит покойник, в Вавилоне не запирают, чтобы душа умершего могла свободно летать, куда хочет, а другие души могли бы прилетать прощаться — на этот раз прежде всего имелась в виду Мальвина душа. «Каково же там матери, которая собственными глазами видела его смерть?!» — раздумывала вслух Зингерша.

Сташко лежал на лавке, еще без гроба, босой, но уже обряженный, голова на белой вышитой подушке, а на груди — бескозырка с якорьком — детская, еще новенькая, с шелковой лентой. В красном углу под образами потрескивала лампадка, в хате пахло лавандой и еще чем то траурным, а на скамеечке дремали рядком древние старушки в черном. Они проснулись, думая, что пришли свои, вавилонские.

«Вижу, что вроде бы люди, а кто — не вижу, совсем ослепла сегодня. Убили нашего мальчика ни за что, ни про что, ведь подумать — какое же дитя не кинется спасать мать из неволи? Вот и лежит, с виду смирнехонький, ни он богу, ни бог ему, а на самом то деле герой, одно только взять: Вавилон поднял против чужеземной нечисти». Зингерша проговорила это так пылко, искренно, что зрячие даже не успели остановить ее. А когда жандармы, видя, что здесь нет никаких Скоромных, да к тому же, верно, узнав на лавке свою жертву, выбежали из хаты, Зингерша снова погрузилась в воспоминания, откуда и как появился их вавилонский род, из каких народов да из каких ветвей, а засыпающие слушательницы все кивали головами в знак не то согласия, не то сочувствия, потому что род, и правда, был славный, всегда давал Вавилону новое, свое, даже когда породнился через фирму «Зингер» с этими дьяволами, только что заходившими в хату, — а ныне здесь, на лавке, кончался этот род… Так кивали они, пока не заснули и не приснилось им, что со двора вошла Мальва, босая, в клетчатой жакетке, склонилась над сыном и тихо заплакала. И так до третьих петухов, пока Фабиан не принес маленький гробик. С философом пришел еще какой то мужчина, незнакомый старухам. Они подумали, уж не сам ли это Федор Журба — «золотой дядя», которого гестапо искало по окрестным селам как десятого из десанта. Он поцеловал руку Зингерше и сказал, что обо всем знает. Потом постоял над Сташком, но слезы не обронил. Кто же это, как не он?.. Зингерша спросила: «Это ты, Федь?» — и провела ладонью по его щеке, как будто хотела узнать. «Нет, нет, я не Федя. Я хотел видеть Мальву, но опоздал. Вы, тетенька, меня не знаете…» С тем он и ушел, ни о чем больше не расспросив. Это был Тесля, Дождавшись первого вавилонского обоза, он сел на подводу Явтушка и уехал в Журбов на весовую. Но на похоронах все говорили, что ночью приходил по прощаться с пасынком Федор Журба и будто бы подался в Глинск выручать Мальву. Когда у людей горе, а опереться не на что, они опираются на ими же созданные легенды. Когда хорошо, легенд не сочиняют. Тогда они никому не нужны.

Глава СЕДЬМАЯ

Мальва в Глинске, словно в далекой чужой стране. За полночь, когда уже отпели первые петухи, а она совсем выбилась из сил перед свирепыми следователями и потеряла сознание, ее доставили сюда и бросили в это огромное сырое подземелье. В гражданскую люди Скоропадского вместе с немцами замучили здесь первых глинских комсомольцев. Мальве слышатся во мраке их голоса, но она ничего не может понять: что это, плод воображения, крики давно убитых или мольбы живых, обращенные к матерям, к отцам, а может, и к ней самой? Да, именно к ней. «Мама, мамочка, не оставляй меня, мне тут страшно…» «Дети, — догадывается Мальва. — Чьи они и зачем здесь?» Она не видит ни их глаз, ни их тел, вероятно, разметанных по закуткам этой затхлой ямы, а слышит лишь стоны, тихие рыдания, словно это и в самом деле одни только души детские. Может, принеслась сюда и душа Сташка, потому что как только Мальва подумала о нем, чей то мальчишеский голос из дальнего угла обратился к ней: «Кто тут? Кто?» Мальва отвечает: «Это я, не бойся, мальчик. Это я…» А в ответ: «Я девочка… Который час?» — «Два», — говорит Мальва наобум, не зная, как долго она пролежала здесь в забытьи. «Не может быть! — возражает та. — Уже больше. Наверно, уже три. Гриша Яро вер начинает кричать ровно в три. Гриша! Перестань!» —: «Ой ой ой ой!» — кричит Гриша где то в противоположном углу подвала. А та душа с мальчишеским голосом крадется сюда, к Мальве, перешагивает через спящих, кто то из них вскидывается в страхе, а она шепчет уже совсем рядом: «Где вы? Где вы?» — «Сюда, сюда», — так же шепотом отвечает и Мальва, протягивает руки во тьму, нащупывает детские руки, совсем детские, теплые, с длинными худенькими пальчиками, привлекает к себе девочку, чует запах ее волос, ее возбужденное дыхание, гладит худенькие плечики. Девочку зовут Ритой, то есть Маргаритой, фамилия ее Эдельвейс.

Здесь их семнадцать. Семнадцать мальчиков и девочек. Самых маленьких разобрали по селам, а их, старших, отняли у родителей и на ночь загоняют в этот подвал, а утром под стражей выводят в город и заставляют разбирать домишки, в которых они родились и выросли. Родителей их держат на окраине в колхозном дворе, там лучше, чем здесь, там теплые стойла в коровнике, там есть где поспать, а здесь камень и страшная темнота, к которой Рита не может привыкнуть. Хоть бы одно окошечко… «Ой-йой-йой!» — кричит Гриша Яровер.

Уже вторую неделю они ничего не знают о родителях. Раньше родителей посылали на морковь, копать морковь замечательно, она сладкая сладкая, они и им сюда переправляли ведерко другое моркови, а теперь родители, наверно, на какой нибудь еще работе, может быть, в карьерах, тут, недалеко от Глинска. Однако глинские о них не забывают, женщины приходят туда, где они, дети, всем скопом разбирают лачужки, верно, еще с ночи туда пробираются или на рассвете и оставляют там хлеб, лук, а то и молоко в крынках, а вчера какая то добрая душа поставила за дверями покойного Мони Чечевичного корзинку пирогов со свеклой. Там было семнадцать пирогов. «Вы когда-нибудь пробовали ржаные пироги со свеклой?» «Я выросла на них, — говорит Мальва. — К ним еще хорошо добавлять калины и маку». «Чудо! — подхватывает девочка. — Белые пироги не такие вкусные. Мама пекла с фасолью, с рыбой и с повидлом. А как поспевала вишня, то и с вишнями. А вы сами откуда?» «Из Вавилона… Вчера они там убили одного…» «Уже убивают?..» — ужаснулась девочка. Им сказали, что их не тронут. Только когда разберут свои халупы, их из Глинска увезут. Начальник полиции не говорит, куда именно их отправят, но все равно нигде не может быть хуже, чем в этом страшном подземелье. Вот они и спешат разобрать свои старые жилища. Уже немного осталось, еще пять или шесть домишек. Немцы решили снести всю улочку. Гриша Яровер наконец от кричался, и Рита, пригревшись под боком у незнакомой женщины из Вавилона, заснула. Перед этим она еще успела рассказать, что ее отец почти каждую неделю ездил на своей повозке в Вавилон, и всегда охотно. Она тоже мечтала побывать с папой там, но так и не пришлось съездить.

Мальва тоже задремала, но тут с грохотом упал железный засов по ту сторону двери, а потом полоса света выхватила их из тьмы, лежащих па кирпичном полу. Дети вставали друг за дружкой и выходили на свет, двигались торопливо, каждый боялся опоздать, чтобы, не дай бог, не остаться в подвале.

«Пойдем», — сказала Рита. Мальва встала, шагнула за девочкой, но в дверях их остановил жандарм. Это был вчерашний убийца, Мальва не сразу узнала его, а узнав, снова увидела всю сцену расправы: услышала размытый изморосью крик мальчика, увидела вилы, потом выстрел и страшное, улыбающееся лицо вот этого убийцы. Но она и теперь еще не знала, что он убил ее сына… Жандарм приказал Рите догонять остальных, потом обратился к Мальве:

— Доброе утро, мадам. Мой шеф снова хочет видеть вас у себя. Я провожу вас к нему, но сперва зайдите сюда, — он показал на боковую дверь. — Там вода и все необходимое. Наведите красоту, шеф любит красивых женщин. — И засмеялся.

Мальва, уверенная, что жандарм издевается над ней, все же вошла в комнату довольно просторную, с небольшим окошком под самым потолком. «Караульня», — догадалась Мальва. Чан с водой, зеркальце на стене, на перекладине несколько полотенец, одно вышитое. У глухой стены топчан. Мальва умылась, подошла к зеркальцу и нисколько не испугалась, увидев себя совершенно седой. Дверь приоткрылась, жандарм догадался, что у нее нет расчески, вынул свою металлическую и подал Мальве. Она подержала ее в руке и вернула. Жандарм извинился, спрятал расческу и повел ее так, непричесанную.