Зеленые млыны

— Выбирайте! — Рихтер показал на стену. Там была и трехлинейка с поцарапанным прикладом (след пули), и СВТ, хорошо знакомый Явтушку по фронту (вещь ненадежная, одна пылинка — и уже заедает), был и наган с цепочкой у рукоятки (оружие весьма привлекательное и даже легендарное), но Явтушок остановил взгляд на своем собственном изделии. Рихтер улыбнулся: «Вы слишком малы для этого оружия» — и снял ему трехлинейку. Патроны он сможет взять у герра Манжуса, шефа полиции. Явтушок не ожидал такого оборота, ведь теперь ему придется нести винтовку через весь Глинск, до площади, где ждет его Савка с подводой. Его могут увидеть и знакомые, около двухсот глинских жителей мостят дорогу, разбитую в свое время танками, все эти люди его хорошо знают и теперь увидят с винтовкой. Что эти страдальцы подумают о Явтушке Голом, знаменитом вавилонянине, которого вооружило гестапо? Явтушок сразу стал мокрый, как мышь. Шеф подал ему руку, видя в нем отныне свою опору, но тут же брезгливо выдернул и принялся вытирать носовым платочком. С тех пор Рихтер никогда не здоровался и не прощался за руку, хотя рука у Явтушка была во все их последующие встречи суха, как астраханская тарань.

Герр Манжус, увидав Явтушка с винтовкой, рванулся из за стола, Явтушку показалось, что шеф полиции в первое мгновение просто испугался вооруженного посетителя, но узнав, что к чему, принялся хлопать Явтушка по плечу, на котором висела трехлинейка. «Чудесно, господин Голый, чудесно, нашего полку прибыло, стало больше на одного славного воина. Сколько же вам патронов? Сотню, две?» «Только этого еще недоставало, — подумал Явтушок. — Хорош я буду, выйдя отсюда с мешком патронов на спине». «Десять штук!»— категорически заявил он, чем немало удивил Манжуса. «Так мало?» «На вас хватит, господин Манжус», — хотел сказать Явтушок, но сказал: «Разве что-нибудь зависит от количества патронов? Все зависит от количества выстрелов. Иногда один меткий выстрел…» — «А вы узнали меня, господин Голый?» — спросил Манжус, садясь за стол. «Чтоб сказать да, так нет, но какое то неясное воспоминание мелькает». Еще бы, его да не помнить! Перед самой войной он объявился в Вавилоне под видом каменщика, чудесно клал печи. Как раз перед тем Явтушок сжег подряд несколько хат, чтобы уплатить за них страховку, на эту же страховку строились новые, так что потребность в печнике была велика. Одряхлели печи и в старых хатах. А случилось так, что старые печники к тому времени все повымерли, а новым нечего было делать, не на чем расти — жилищное строительств во в Вавилоне на длительное время замерло: строили по преимуществу конюшни, коровники, амбары и прочее, пока страховой гений Явтушка не вынудил вавилонян да и окрестных жителей подумать о новом жилье. Так бур ная деятельность одного вызвала необходимость во вто ром, в этом самом печном мастере. Юхим Манжус был из тех, кого засылали за сто километров от границы, однако он не осел на сто первом километре, а прибыл сюда, к лемкам, переложил несколько печей в Зеленых Млынах, но разругался с хозяевами — вроде там ему мало платили — и перебрался в Вавилон. Лукьян Соколюк старательно проверил его документы — у мастера был паспорт с правом прописки за пределами стокилометровой пограничной зоны. У Вавилона не было оснований отказать мастеру в прописке, хотя настало время усиленной бдительности.

Квартировал он у бабки Отчеиашки, платил ей за стол и за хату, а печи клал и в самом деле замечательно. Свод выкладывал из синего камня, дымоходы украшал карнизами, а подпечков делал несколько — для соли, для спичек, и даже для щеток и метелок, нужных, чтобы убрать печь. Тем, кто платил за роспись, разрисовывал печи павлинами, петушками или орнаментом со старинных вавилонских рушников. Явтушок хотел было переложить и свою печь, зашарканную детьми до неприличия и к тому же — с полуобвалившимся сводом. Как то с Присей весь день ходили по хатам, где уже стояли печи знаменитого мастера, и выбрали прекрасный образец — остановились на печи Скоромных, которая и в самом деле была совершенно непривычной для Вавилона. Чело печи походило на цельную стену, украшенную старинной вавилонской росписью, с искусно вмонтированной отдушиной и огромным подпечьем, а сама печь была точно уютная двухэтажная комната, на второй этаж вместо обычной лежанки вели ступеньки, выложенные из красного кирпича. Так и хотелось снять сапоги и подняться по этим ступенькам на теплую печку, и, несмотря на то что на дворе стоял июнь, Явтушок с разрешения Стратона Скоромного, хозяина хаты, снял таки сапоги и совершил восхождение на свою будущую печь. Больше того, он даже полежал на ней в своем чиновничьем костюме, чтобы уж окончательно убедиться во всех ее преимуществах. «Делаю!» — сказал он, сойдя вниз. Но в этот самый день мастером заинтересовался Пилип Македонский, и Явтушку так и не удалось осуществить свой замысел. Печник попал в знаменитую когда то Брацлавскую тюрьму, говорили, что он как будто оказался немецким агентом, владельцы сложенных им печей с опаской поглядывали на его творения, поговаривали даже, что все эти печи в один прекрасный день подорвутся на минах, замурованных в них этой сволочью. В Зеленых Млынах несколько печей будто и взорвались в первый день войны, в Вавилоне же все обошлось — печи целы, другое дело, что кое кто из хозяев уже никогда не вернется к ним с войны, не взойдет по ступенькам на свою чудо печь и Стратон Скоромный. Явтушок собственноручно похоронил его на реке Синюхе. А вот самого мастера черт не взял, сидит в черном сукне, из которого Великая Германия шьет мундиры для полицейских. («И надо же было наготовить загодя именно такого густо черного сукна для этой шайки предателей», — подумал Явтушок, чьи взаимоотношения с совестью сейчас, в эту минуту, были так налажены, что он и мысленно не примерял на себя этот черный мундир.) А вот печь, такую, как у Скоромных, Явтушок и сейчас не прочь бы сложить у себя.

— Господин Манжус, — начал он, положив патроны в карман, — ваши печи и до сих пор приводят в восхищение вавилонян, и хоть вы сейчас и в чинах, а не могли бы вы… Простите, конечно, может быть, это совсем невежливо с моей стороны, но для истинного украинца печь — все равно, что для верующего алтарь. Это и тепло, и уют, и отдых, и лечебница, а если печь еще хорошо сложена, то и наслаждение для глаз. Мне хотелось бы печь с красными ступеньками, господин Манжус… Краса невыразимая, подымаешься туда, как в храм…

Манжус был растроган этой речью, глазки у него загорелись, а усики «а ля Гитлер» встопорщились от улыбки («Раньше то у мастера были обыкновенные усы», — отметил Явтушок.)

— У господина Голого есть марки? — спросил мастер.

— До сих пор в глаза их не видал. В Вавилоне пока что ходят наши деньги.

— Ни слова о них, с этими деньгами покончено навсегда. Если вы заплатите мне вот этими, — он вынул из нагрудного кармана пачку и подал Явтушку, — то я согласен поставить вам печь. За тысячу марок! — засмеялся Манжус, отбирая у Явтушка немецкие деньги.

Его смех задел Явтушка за живое, это был презри тельный смех, и Явтушок сдержанно ответил:

— Э, не говорите, наши деньги были гораздо большего размера и производили впечатление. Вы держали когда-нибудь в руках тысячу рублей в одной купюре?

А я держал, и не раз, когда платил погорельцам страховку. Но — печь за тысячу марок? Когда у меня нет ни одной?..

— Будут… Раз уж вы стали на этот путь… господин Голый.

— На какой путь?

— На какой? Вам еще надо это объяснять? Неужели вы думаете, что господин Рихтер может выдать винтовку первому встречному? Вам не о печи надо думать, господин Голый, а о Сибири. Вернутся наши — они ни за что не простят вам этой винтовки, полученной из рук шефа гестапо.

— Но ведь и вы… я вижу… вооружены? («Испытывает, сволочь», — подумал Явтушок).

— А вы что же думали? Что Глинск может обойтись без Пилипа Македонского?!

— Неужто передо мной товарищ Македонский? — Явтушок невольно поклонился, весьма близкий к тому, чтобы поверить в это. Он даже нашел некоторое сходство в чертах лица, но усы заставили его отбросить это предположение, и он добавил, готовя себе путь к отступлению. — Разумеется, я шучу, господин Манжус.

— А вы не шутите, потому что это может быть и есть он, воплотившийся во мне. Смена властей еще ничего не означает. И при немцах можно оставаться патриотом и даже Македонским. Если тут, — он показал место под черным сукном, — бьется настоящее сердце. Я уверен, что, окажись Македонский здесь, мы с вами — впрочем, я могу говорить только за себя — нисколько не проиграли бы. И если бы мне выпала такая возможность, то я воспользовался бы ею без всяких колебаний. Хотя, как вы знаете, у меня были основания переметнуться к ним. Ну, а вы хоть колебались?

— Колебался. Очень колебался…

Явтушок совсем растерялся, не зная, кто перед ним.

— И что? — Манжус прошел к двери, выглянул в коридор. Прикрыл дверь.

— Как видите. Оказался при том же, что и вы…

— Вам можно верить? Товарищ Голый?

Явтушок молчал. В нем боролись страх и совесть, но страх был явно сильнее, и Явтушок не мог дать сколько-нибудь определенный ответ на вопрос Манжуса (гос подина или товарища? — вот в чем была для Явтушка

главная закавыка). Манжус ждал, постукивая по столу костяшками пальцев. Звук был такой, словно костяшки из металла, оловянные. Явтушок в эту минуту не мог вспомнить, из какого металла делают пули. Все же он выдавил из себя ответ, единственно возможный при создавшихся обстоятельствах:

— Можно, господин Манжус. Только не сразу же…

— Ждать некогда и невозможно. Завтра уже может быть поздно. Подойдите ближе. Не бойтесь. Теперь то уж вам нечего бояться…

— Конечно, конечно… — Явтушок поставил свою винтовку к стене, чтобы дать душе чуток отдохнуть от нее.

— Кроме меня и вас, ни одна душа не должна знать об этом. Это смерть, муки, пытки…

— Говорите, пока я еще жив…

— Они согнали сюда из окрестных городков около двухсот еврейских семей. Вы, вероятно, видели их, они мостят дорогу.

— Видел. Здоровался с ними, там много знакомых. Из самого Глинска. Лейба Маркович, Абрам колбасник, мой парикмахер Матвей, я ведь, поступив на службу, все последние годы стригся только в Глинске. А какие колбасы были у Абрама! Я лучших колбас нигде в мире не пробовал. (Явтушок дальше Глинска нигде не бывал, за исключением разве своей неприглядной одиссеи в тридцатых годах, но тогда ему было не до колбас.) — Неужели их расстреляют? Неужели им, немцам, не нужны колбасы? Неужели они привезли сюда парикмахеров?

— Да, их расстреляют. Возможно, завтра.

— Они знают об этом?

— Знают. Я им сказал. Отвратить их смерть уже невозможно. Есть приказ какого то Кейтеля по армии и всем гарнизонам. Эти роботы умеют выполнять приказы.

Вбежал совсем молоденький полицейский. С порога отдал честь. Доложил:

— Господин начальник, в Зеленых Млынах задержали женщину, которая отпирается, что она Мальва Кожушная. Мы привезли ее сюда. Привести?

«О, боже, — Явтушок вздохнул. — Мне сейчас не хватает только встречи с Мальвой Кожушной!» Манжус словно угадал его мысли: — Через полчаса.