Из пустоты я извлекаю себя, вставляянехотя в подрамник утра,в порожний полдень и вечер, тающийв теснинах полой ночи.Как все, бестрепетно я утекаю сквозьсобственные пальцыв песок иль в снег, и дышит мне в затылокбезбрежное-безбожное-безглазое ничто из полости развоплощений,и след бы чем-нибудьзабыться, да жаль, не вспомнить ничего,да жаль, не жаль ужникого. Ах, полноте, пустое… Тогда яза руку беру себяи вывожу прилежно жить, укладываюспать и кофием опятьпою в положенный неверный час, когдацелуют в губы пустотуи улыбаются, уставившись куда-то, чемуневедомо, неведомо кому.
II
Какая
боль и грусть – в надеждеЕщё одну весну узнать!Бунин
Я иду февральскими снегамипо обратным невзрослымследам. Я читаю неспешныйроман о великой истлевшейпевице, посетившей в каретевозврата сей в беспамятствовтоптанный мир. Скоро будетвесна, скоро будет всегда, иголодный тот лебедь на Эльбевынет вовремя лирную выюиз опрокинутой в небо воды,и расплывутся по заводямутки тихими парами, оборвавнищий гвалт под кряжистымизимними мостами. А покафевральскими снегами я бредупо обратным следам и читаюневзрослую книгу о том,чего, о том, кого,о том, во что –увы и ах.2010
Апрельские рифмы
Немного медленной весны во изголовие.Лохматых птиц слепой полёт иприводнение.Немного ветра и волны, как послесловия.Земля срывается в глазах,синее пение.Я принимаю ту игру, нопри условии.Сверни за мной в последний сад,в стихотворение,в аркады голых колоннад, где сновбиение.Немного медленной волны во изголовие.Забытых лиц недвижный лёт иприземление.Немного ветра и весны, как предисловия.2010
О, я совсем не Ломоносов, чтобвосславлять порфироносные рожденьяи преставления державнейшие в Бозеоплакивать: не возрыдают боле россы,и вызолоченный орле не вырвет на грудиединого пера. Всё в прошлом, и пора,как вы за завтраком однажды уронили,«пора закрывать эту лавочку», гнатьобожателей-предателей, доброжелателей-врагов,и умников, и дураков давно пора,как вы это бестрепетно умели. До свидания,Ваше Высочество, в той стране,где свидания час.И не звонит будильник заведённый,и снится, что пора, что у подъездалимузины и тихая толпа, переддомашними иконами ещё молчит,в плаще, Великий князь, и стелетсяупрямо та дорога, дорогав августейшийПетербург.24. V. 2010
3
Великая княгиня Леонида Георгиевна (1914 – 2010).
Парафраз на тютчевскую тему
Окно в окне и сизый дождьпо крыше, да небо рваное Парижа.Сижу задумчив и один. Ни ожиданиятебе, ни сожаленья, ни даже тенипрошлых вздохов. Пройдёт оно,как всё прошло. Смеются на ночьпризраки соседей, а в полдень плачутих заводные канарейки. На лестницекурят прилежно подростки, играяв грязные слова. Что ж негодуетчеловек, сей злак земной? И всё равно,что жизнь изжита, и чрез черствеющуюгрудь небольно капают минутные часы,и ходит едкий дым над милымпепелищем. Былое – было ли когда?Что ныне – будет ли всегда?..Я вышел на обратную долину, несяв глазах зеркальные холмы, окнов окне да сизый дождь по крышепод рваным небом мёртвыхгородов. И снова будет всё, чтоесть, и онеменье вдохновенья,и вещий тухнущий камин, и то,пошто так нежно снилосьпроливное, молодое, растакое что-нибудь. И всё сокроет снег седой,и всё сотрут пески, но ты,мой бедный, бледныйцвет…2010
Народные артисты
Они уходят, они уходят косяками, те,певшие своими голосами и голосищами,по-русски, без полуголой свистопляски
инегритянских барабанов, они уходят отстраны, где быдло-музыка зачислила ихв ретро, где жизнь считается деньгами,а дар – разменною монетой. Не надо ихжалеть, не надо: они давно уж задыхалисьмеж рыб немых с разинутыми ртамиу подло отключённыхмикрофонов.Они держались нашей болью: они жезнали, что вместе с ними негаданнойзимою мы простимся и с родиной, ис первою любовью. Народные артисты,чьи диво-голоса последнею мечтойнаполнили захлопнутое небо, они теперьуходят густыми косяками в страну инойвесны, откуда все мы, наверно, родом.Народные артисты нашей родины,простите и прощайте. Пусто в мире.Мы вас по-старому,по-добромулюбили.2010
Прошлый сон
Я чувствую облегчение от бремени настоящего, которое, как свинец, лежит на сердце.
К. Батюшков
Потоп великих вод в безлюдном городе,похоже, в первопрестольной, остался лишь облыйостровок, где мы с мамой и бабушкой, но я ихсовсем не знаю.А волны вздуваются вкруг, серо-зелёные иайвазовские, и наползают, но мне не страшно,я наблюдаю.Бабуся зачем-то подходит прямо к круглому краю.Кричу, не обернулась. А справа две верхушки:витая, с крестом, того самого храма и чего-то ещё,ни на что не похожего.Хляби стремительно всё сокрывают, и я ужеодин. Доплываю до близкой фанерной башенки,последней над водой,карабкаюсь, вставляя босые и скользкие ногив дыры-окошки, смотрю на безмолвные вздутыеволны, атласные, серо-зелёные, и не удивляюсь,что не страшусь,и – выплываюиз светаснов…2010
Юрию Кобрину, поэту и портрету
Когда отливает несущая на фиг и сущаяволна, риторика, о да, трезва и норовиста,но ждёшь доверчиво, что из-за стёртого,обмызганного бесами угла, из-за себя, из-заменя, объявится повеса и поэт, остатнее жеоблетит, как ветошь вчерашних раздумий.С шейным платком, в мокасинах гусиных,бритый опасною бритвой Тарковского –он, элегантно-безысходный, шагнёт со своегопортрета, прикуривая эфемерно на задникепоздней сирени, которая пахнет разлукой.Лифляндия, Курляндия, Руссляндия –обид не счесть, подмен не перемерить,и плещут волны умной нелюбви, и что-тоиз штанин упорно достаёт наш непростойсоветский человек в пятнистой кепкедемократа из очень дорогого second-hand.А с Юрою, кто с ним не любит беззвучноотхлебнуть позднебарочного кофе, скажем,на Замковой улочке? Но какое же было бблаженство скушать с ним в непроглядномкогда-то, крякнув, живительной водочки,видя в опрокинутом окне перламутровыйдождик времени, отзанавесивший небо идушу. Самый литовский из русских или жесамый наоборот, нас подружила нечаянноГрузия – бредом поэтов, ветром Гомерав чающем взоре колхидских коров.2011
Музей романтической жизни
Тьмы низких истин мне дорожеНас возвышающий обман…Пушкин
Незаведённые часы и недописанный роман,как жемчуг бархатной горжетки, как чьи-тозавитки в хрустальных медальонах, клочокобоев млечно-голубых, где тучный ангелс факелом дымящим, пейзаж руки великойМалибран и слепок шопеновских тающихпальцев под толстенным музейным стеклом,за коим облака и тёмные огни дрейфуютв оливковом взоре Жорж Санд, поадресу 16, рю Шапталь.За арками из возлетающих крон курчавыйзатылок королевы Гортензии в савойскомЭкс-ле-Бене, глядящей с мёртвым пуделемв амфитеатр синих грёз и отболевших далей,за раму в раме преданного сада, где крупыидиллических коров и дамы, подобныемраморным музам, и, может быть, закатныйпроменад в розарии влюблённой Жозефины,в элизии всех статуй и колонн, поадресу, что ветер нашептал.Тут бюст усопшего младенца под стражейкипарисов и мать, что сетует, вживаясьв замершую жизнь и сладости печали: «мысвидимся», и ей кивает бюст, кипят немыенебеса под байронической луной, а лестницасужается и ввинчивает нас, как в первую любовь,в непревзойдённые часы и недопрожитыйроман, в пейзаж руки великой Малибран,в святые сны старинного обмана, поадресу 16, рю Шапталь.18. III. 2011. Париж