Жена мертвеца

— Эй, служивый, как с гробом-то решать будем…

Это гробовщик сзади, высунулся из подпола, окликнул его.

— Как положено, — огрызнулся на него Григорий, снова стряхнул дрожь с рук.

И махнул своим — ставить рогатки поперёк главной и единственной в слободе улицы. В два ряда, а между рядами вынесли и положили на козлы тело. Григорий набрал воздуха в лёгкие, привычно и громко, на всю слободу рявкнул:

— Эй, люд православный да правоверный, не проходим, кому есть чего сказать по государевому делу и земскому — говорим внятно, окромя Бога единого и пресветлой Ай-Кайзерин никого не боимся. Да заносим по обычаю на упокой души рабы божьей… — выразительно тряхнул предусмотренной обычаем «богоугодной» кружкой. Потом прервался, спросил, обернувшись, обратно, в двери сьезжей избы: — Кстати, как имя её?

А в ответ услышал недовольное от писаря:

— А Бог ея знает…

Эхом, снова, звон колокольчиков и неслышный голос в ушах: «Катя я была… Катерина»… Холодный ветер шевелил светлые волосы над мёртвым, красивым лицом. Дёрнул на себя покрывало, бесстыдник, обнажая тонкую руку и белое плечо. Полустёртый рисунок — лилия, на предплечье. Красиво и странно, в родном Григорию Крменьгарде разве что финны да каторжники били себе на руки всякую похабень. Григорий встряхнулся. Снова с усилием, прошептал сам себе под нос:

— Прости. Потом, — и рявкнул уже в голос: — Это как так? — чуя, что хочет уже не просто морду набить — всю слободу разнести к бесам по брёвнышку.

Потом понял, что дурак и пошёл к писарю. Разговаривать.

«Как так» выяснилось почти сразу. Со слов писаря, одна из слободских хозяек с утра пораньше, до света ломанулась по своим хозяйским делам со двора, с вёдрами. Увидела в соседском доме распахнутую калитку и растворенную настежь дверь. По извечному бабьему любопытству — зашла сунуть нос, да всласть отругать нерадивую соседку. Увидела труп, уже хладный, в сенях… И совсем не бабьим образом, не закричав, метнулась, бросив ведра, до сьезжей. Тут разговор пришлось прервать, кто-то на улице как раз собрался пройти, напоролся мордою на выставленные рогатки, потом на забор и сильно этому удивился.

Потом второй и третий, а там собралась и толпа. Люди ходили туда и сюда, запинаясь и клубясь вокруг рогаток, напарываясь на выставленное заграждение. От забора до забора, с зазором, рассчитанным за время приставской службы чётко. Так, чтобы худой да бедный бочком-бочком, но протиснулся, а вот богатый да дородный — ни в жисть… ну пока Григорий рогатку перед его носом не откинет. И не поговорит заодно, и поголовный обыск снимет, как по приказной науке положено, и кружкой «на богоугодное» дело под носом выразительно потрясёт. Кружка ещё кое-как пополнялась, а вот столбец жёлтой писарской бумаги с ответами почти нет. Однообразное: «Нет, нет, не знаю, не видел, не слышал, пустите, дяденька», — в десятый и сотый раз.

Эхом, снова — звон колокольчиков по ушам: «А этот — врёт».

Григорий резко поднял глаза, оглядел ещё раз проходящих, точнее, протискивающихся мимо рогаток мужиков. Как на грех — их было много, с полдюжины, все здоровые, бородатые, в кафтанах с расстёгнутыми рукавами. Ночной дозор с целовальником как раз сменились, шли от ворот слободы по домам. Побурчали было, да стихли, протискиваясь меж рогаток и забором — бочком. Да в кружку закидывая щедро, словно от сглаза. Вот только держались кучно, не поймёшь сразу, кого мёртвый голос имел в виду. И на расспрос отвечали все одинаково: «Всю ночь стояли, смотрели, в колотушки били, время и погоду у тёщи под окнами кричали по обычаю, громко и каждые полчаса. Ничего не видели, никого, кроме собак брехатых не слышали»…

Может, и врали, но сейчас не признаются ведь всё равно. А то люди услышат, прознают, что ночная стража ночь проспала — не поленятся, всё пропавшее за год в слободе на них, в убыток, запишут. До последней тряпки, сдутой ветром с забора. Один — высокий и длиннорукий, в мохнатой шапке, сдвинутой гоголем на звтылок, с широким лицом, бритыми усами и бородой светлой, подстриженной и торчащей торчком решился. Наклонился через рогатку, спросил, оценивающе щурясь на Григория светлыми, большими глазами:

— Чего, служивый, много убытку на нас наврали?

Григорий в ответ лишь пожал плечами. Проговорил, медленно:

— Да вроде, немного… Неразговорчивый у вас народ,

Сам пробежал взглядом по человеку ещё раз. Кафтан ладный, сукно хорошее, с вышивкой, за сапогом ножик щёгольский, камень-яхонт на рукояти горит. Борода вьётся, подстриженная, лицо прямое, широкое, но красивое… Черти горох не молотили и ладно, на чёрта мужчине лицо. А вот глаза вроде светлые, ясные, а вглубь посмотреть — не поймёшь, как в болоте вязко и муторно.

«Что, Катька, нравился при жизни, наверное?» — ни с того ни с сего подумал Григорий.

Услышал — сразу между ушей, под черепом — чёткий, брезгливо-рассерженный фырк. Отметил его про себя, оглядел человека внимательнее. А тот выпрямился, сверкнул зубами, проговорил, улыбаясь, будто считая дело решённым:

— Вот и славно… Чего людей томить попусту, убирай свой забор. Баба-то… — проговорил тот.

Наклонился, толкнул ладонью кривую деревяшку рогатки. Потянулся в карман, потом в кружку — кинул, да щедро, две монеты свернули тусклым, вытертым серебром. Алтын, не меньше, будет покойнице теперь гроб с кистям и доской новой. Надо оно ей теперь? Григорий привычно нахмурился и решил, что по крайней мере ему оно — надо. А светлый потянулся, ловко, одним неуловимым движением толкнул серебрушку Григорию уже прямо в ладонь. Проговорил, сверкнув на миг светлыми, водянистыми глазами.

— Убирай, не томи. Убытка нету, а баба та всё едино, была ничейная…

Григорий встряхнулся от греха подальше — убрал за спину начавшие сжиматься кулаки. Посмотрел светлому в глаза, тяжело и внимательно. Ничего толкового не разглядел, проговорил, оттолкнув ногой рогатку обратно:

— Все мы чьи-то. Во-первых — Божьи, во-вторых — пресветлой Ай-Кайзерин. А ты, мил-человек, не блажи, говори, кто такой, откуда идёшь, что можешь сказать по делу царёву и земскому?

Для верности сверкнув тому золотом пайцзы в глаза. Светлый выпрямился, заложил большие пальцы за цветной пояс, сверкнул глазами снова и зло, заговорил чётко, сквозь зубы:

— Сенька Дуров я, целовальник здешний. Губной голова на еретиках полдневных геройствует, я вроде как за него. А баба — она баба и есть… Заехала с полгода назад, жила, ни с кем не общалась, народ не дёргала, ни к кому не ходила, на помолчи или толоку, да и сама не звала. В бане там или ещё где тоже не видели, что за человек и чей — не знаем. Померла так померла. Убирай рогатки, служивый…

Сзади откашлялись, голос писаря влез в разговор. Вроде мирный, а тоже неприятный, каркающий какой-то голос:

— Сенька, не дури. Не гони пристава раньше времени, я его не для того сюда вызывал. Баба-то, может, и ничейная, зато дом, где жила — он очень даже чейный дом. Я по спискам первым делом проверил. Тулугбековых, братьев — слышал? Должно быть и баба их.

«Ой, мамо, роди обратно», — подумал Григорий, сообразив, что морда у него только согласно печати на боярской пайцзе — царская, но болеть будет скоро и совсем как своя.

Про братьев Тулугбековых в столице слышали без малого все. Пятёрка как на подбор. Когда они зимой и по воскресеньям выходили стенкой на речной лёд — катились кубарем и посадские, и мастеровые, и аллеманы из западных выселок. И даже родная Григорию жилецкая, царская слобода — той тоже приходилось угрюмо пятиться, теряя на льду шапки и дворянский гонор. Устоять мог только университет, и то лишь потому, что ихний звериный факультет выгонял постоять за своих учебных медведей и мамонта.