Жертва

— Отлично.

«Тогда почему он так волнуется?»

— К сожалению, нам не удалось использовать результаты вскрытия в свою пользу. Они снова подтвердили выводы обвинения. Что тут странного?

— Ничего. А что патологоанатом сказал о передозировке антигистаминными препаратами? Могло быть какое-то объяснение, кроме злого умысла?

Редстоун самодовольно улыбнулся и, упорно не глядя на Триш, взял бутылку, чтобы наполнить полупустые бокалы. Триш поняла — Фил знает, что не сможет контролировать свои глаза так же хорошо, как выражение лица, дыхание и руки. Он прекрасно играл свою роль, однако у всякого актера есть слабости, которые его выдают.

— Эта твоя передозировка никогда не казалась мне особенно важной для дела! — воскликнул Редстоун с прежней беспечностью. — Конечно, старику нельзя было давать оба препарата одновременно. Только ведь никто, даже обвинение и их патологоанатом, не утверждал, будто того количества астемизола хватило, чтобы убить человека.

— Похоже, я чего-то недопонимаю, — сказала Триш, сообразив, что Фил совсем недавно перечитывал материалы дела. В противном случае он никогда не вспомнил бы название того непонятно откуда взявшегося лекарства. Значит, он и правда сильно беспокоился. — Я-то думала, именно наличие в организме жертвы астемизола убедило полицию, что произошло убийство.

— Не совсем так, Триш. Просто в данном конкретном эпизоде грань между фактом и предположением почти исчезла. Как я уже сказал, астемизол присутствовал в организме в очень небольшом количестве и не мог причинить серьезного вреда даже в сочетании с передозировкой терфенадина. Однако его хватило, чтобы полиция заподозрила неладное. Следователи предположили, что старику намеренно давали чересчур большую дозу лекарств.

— Вот как?

— Да, именно так. Обвинение предположило, что перед убийством моя клиентка хотела усыпить отца, лишив его возможности сопротивляться или хотя бы поднять шум и разбудить жену. По их версии, Гибберт могла заметить, что один только терфенадин не дает достаточного эффекта, поэтому, решив убить отца, добавила к его обычным таблеткам немного собственного астемизола.

Триш успела прочесть все сказанное Редстоуном в протоколах судебных заседаний, однако ей хотелось услышать, как подаст информацию сам Фил. Она глотнула еще немного вина и после небольшой паузы проговорила:

— Фил, не пойми меня неправильно, но… почему ты не позволил ей дать показания в суде?

— Ты прекрасно знаешь, что доказывать виновность подозреваемого обязана сторона обвинения, а я…

— Это ты можешь сказать газетчикам, — перебила его Триш. — Для телевизионного фильма тоже сойдет, а для меня — нет. Ты испугался, что Деб сломается на перекрестном допросе?

Фил откинулся на спинку стула и издал нечто среднее между вздохом и нервным смешком.

— Триш, поставь себя на мое место. Представь, что ты имеешь дело с клиенткой настолько злобной, как будто она постоянно находится под напряжением в сотню вольт. После каждого вопроса, даже самого невинного, она готова вцепиться тебе в глотку. Кроме того, тебе известно, что незадолго до убийства она устроила скандал в клинике, чуть ли не требуя прикончить своего отца — ну, или избавить его от мучений, кому как больше нравится. Ты знаешь, что полицейские подозревают и недолюбливают ее из-за тех вещей, которые она им наговорила. Ты знаешь, что родная сестра твоей клиентки в своих показаниях рассказала о том, как обвиняемая оскорбляла их отца. Представила? А теперь скажи, рискнула бы ты вызвать свою клиентку на перекрестный допрос с Марком Сейвори и показать судье и присяжным, что она собой представляет?

— Может, и не рискнула бы.

Теперь, когда Редстоун говорил искренне, он нравился Триш гораздо больше, чем прежде. Вдобавок ко всему он не так уж ошибался.

— Ну, а почему ты не вызвал кого-нибудь другого дать показания в ее пользу?

— Кого, например? Эпизод со вставной челюстью и полиэтиленовым пакетом — если он действительно имел место — произошел в спальне ее отца. Единственный человек, который находился в доме в ночь убийства, то есть ее мать, уже мертв. Если бы я вызвал свидетеля давать показания о характере Гибберт, но не вызвал ее саму, то всем стало бы понятно, почему я так поступил. В суде я мог придерживаться одной-единственной тактики — доказывать, что у обвинения нет ни одной убедительной улики против моей клиентки, а полиция не имела никаких оснований не верить признанию ее матери.

— Согласна.

— У них ведь на самом деле не было никаких серьезных доказательств. Ты не можешь этого не признать.

— Не могу, хотя присяжные посчитали иначе. Значит, твой патологоанатом не обнаружил совсем ничего, что говорило бы в пользу защиты?

Редстоун вздохнул.

— Нет. Я хотел найти какое-нибудь свидетельство, что старика задушили подушкой, а не пакетом. Это избавило бы нас от всех проблем, несмотря на утверждение свидетелей, будто мать Гибберт была чересчур слаба физически. К сожалению, повторное вскрытие не смогло показать, чем именно было произведено удушение.

— Тогда почему ты не задал этот вопрос патологоанатому со стороны обвинения?

Редстоун уже начал поднимать к губам бокал, но после слов Триш со стуком поставил его на стол.

— Значит, ты действительно хочешь раскритиковать мою работу. Так я и думал.

Триш почувствовала его ярость — холодную и острую, как лезвие ножа, — и постаралась не терять самообладания, чтобы не ответить тем же.

— Я хочу сказать только одно. Фил. Сейчас, оглядываясь на прошлое, нам обоим понятно — если бы ты спросил у патологоанатома, доказало ли вскрытие, что убитого задушили именно полиэтиленовым пакетом, а не подушкой, это могло здорово помочь твоей клиентке. Если бы ты задал этот вопрос, обвинению пришлось бы признать, что таких доказательств нет.

В глазах Фила снова замелькали знакомые искорки. Выходит, он знал, что прокололся. Вот и отлично. Теперь понятно, почему он приходил в такую ярость при мысли о планируемом телефильме и попытках Деборы и ее барристеров добиться пересмотра дела.

— Не надо учить меня работать, Триш.

Редстоун говорил подчеркнуто вежливо, но в его голосе звучало скрытое пренебрежение, словно Триш была сопливой девчонкой, которая посмела дерзить большому человеку, работавшему в адвокатуре целую вечность и поедавшему таких, как она, на завтрак, обед и ужин. Триш смотрела на него молча.

— На суде я смог добиться от полицейских, которые брали показания у моей клиентки, очень важного признания. Они не могли доказать, что моя клиентка выдумала историю с пакетом, — надменно заявил Фил. — К сожалению, я не смог убедить присяжных, что наша версия событий соответствует действительности. Моей клиентке просто не повезло. Тебе не хуже меня известно, как оно бывает.

— Иногда выигрываем, иногда проигрываем? — спросила Триш, вспомнив замечание Дэйва.

Затем подумала о куче дел, которые ожидали в конторе, о том, как разворчится Дэйв из-за ее постоянного отсутствия в последние несколько дней… Триш почувствовала, как сжимается желудок.

— Вот именно, — сказал Редстоун.

Триш выдавила кривую улыбку. Фил слегка расслабился, однако не настолько, чтобы выглядеть совершенно спокойным.

— Ты согласен принять участие в фильме? — спросила Триш.

— Зачем? Чтобы из меня публично сделали дурака? Разумеется, нет.

— Никто не собирается делать из тебя дурака, — терпеливо принялась вразумлять Фила Триш. — Ты объяснишь, что мог сделать адвокат при тех уликах и свидетельских показаниях, которые имелась против Деб. Расскажешь о версии, которую отстаивала сторона защиты, и объяснишь, почему не позволил Деборе дать показания.