Зло
Шрифт:
Рука у него была забинтована и висела на подвязке.
Каждый день поутру он ходил на перевязку. Доктор каждый раз внимательно осматривал пальцы, мазал их чем-то и, как казалось Левону, чего-то все поджидал.
— Ничего, милый друг, — весело говорил он ему, — вылечим!.. Косить будешь и водочку, может, бог даст, пить бросишь…. а?.. Так что ли?.. Али нет?.. Буду, мол, есть мякину, а вино пить не кину… А ты не робей… то ли бывает!.. Ешь больше… аппетит-то есть?..
— Ем, слава богу… тоска вот только… скука одолела…
— Тоска… гм! Пройдет… а ты не тоскуй… Это у тебя от водки тоска… Погоди, я
Агафья пришла во время обеда и, оглядываясь и робея, села к мужу, на край койки.
— Ну, что… как тутатко? — спросила она. — Что рука-то?.. Заживает, аль нет?
— Заживает! — усмехнулся Левон, — больно скоро…
— А прикладывают к ней что, аль нет?
— Мажут чем-то…
— Отрежут! — вступился вдруг в их разговор сидевший рядом на койке, только что пообедавший, черный, похожий на цыгана мужик. — Отмахнут… вот погоди, дай только хорошенько наядрить… Здешний доктор мастак на это… любитель! Ему только бы, сукину сыну, кобыл драть… первое у него удовольствие! Зарезать человека ему, что стакан водки выпить… чик — и готово! А ты как хошь вертись апосля… Ему что?.. Ему, знамо, наплевать… не больно… ветер-то взад… живорез… ни в бога, ни в чорта не верит… Ничего не боится…
— Чернеть стали пальцы-то, — грустно сказал Левон.
— Все?! — с ужасом спросила Агафья.
— Нет, не все… вот эти только…
— Ну, вот, — вступился опять мужик, — их и отмахнет… Дай только, говорю, наядрить им хорошенько… Уж это будьте спокойны и к маменьке не ходите… Быть тебе, Левон, без пальцев… оставит одну культяпку… приходи, кума, любоваться…
— Ну как ты тамотко, дома-то? — спросил Левон, не глядя на жену. — Спирька-то как?..
— Ничего… слава богу… об тебе вспоминает все… «Где, тятька, — говорит, — скоро ли придет?» Скучает шибко…
Она вдруг заплакала и, утирая рукой слезы, добавила:
— Наделал делов… господи…
— Скотина-то как? — опять, помолчав, спросил Левон.
— Ничего… теленок вот только мытится, что ли, — не пойму… пойло пьет плохо…
— Продала бы ты его поскорей от греха.
— Дают-то больно дешево…. Был надысь Елкин, Иван Емельяныч, давал три с четвертью, а я пять прошу.
— Отдавала бы…
Они замолчали, не зная, что говорить, и обоим им было как-то неловко, как будто чего-то совестно.
— А я вот тебе лепешек испекла, — сказала Агафья, доставая из-за пазухи узелок, — с творогом… ты, я знаю, любишь… Может, поешь домашних-то?..
— Сыт я, — сказал Левон. — Напрасно… харчи здесь хорошие… Кусок-то в глотку не идет… тоска… смерть… хочь в удаву полезай… ночи не сплю…
— Думаешь все, небось, — потупившись, вымолвила Агафья, — бросил бы ты это… пора уж…
Левон промолчал.
— К доктору нешто мне зайтить, — сказала она, — узнать у него?.. Что скажет, а? Можно? Не заругает?
— Что ж, сходи.
Они опять замолчали, и опять им стало неловко.
— Ну, прощай, — сказала, вставая, Агафья, — пойду я полегоньку… Спирька-то тамотко один с бабушкой, с Дарьей… Приду опять скоро… Не надо ль тебе чего — принесу… табак-то есь ли?..
— Есь… ничего не надо… Вот только Спирьку приведи с собой… заложь лошадь — приезжай… Чего тебе пешком-то трепаться?.. Любишь ты пешком-то… вот и тогда…
Он вдруг спохватился,
замолчал и, нагнувшись, поправил на ноге чулок.— К доктору-то зайдешь? — спросил он.
— А где мне яго сыскать-то?
— Спроси таматко внизу… укажут…
— Прощай!.. пойду я…
— С богом, — ответил Левон, не глядя на нее…
Она спустилась по лестнице вниз и, узнав, где доктор, прошла к нему.
— Ты что? — спросил доктор и сейчас же, узнав ее, воскликнул: — А, это ты… насчет, небось мужа? Ничего… поправим… не бойся… пустяки… работник у тебя будет!
— А как, барин хороший, — робко спросила она, — пальцы-то целы будут?
— Пальцы-то?.. гм! Пальцы-то? — повторил он, глядя на нее поверх очков. — Придется ему, любезная, три пальчика отнять…
— Отнять? — перепросила Агафья.
Доктор пожал плечами.
— Ничего не поделаешь, — сказал он. — Вот эти пальцы, — показал он на своей руке какие. — Два по сих пор напрочь, а этот — по сих… Два, значит, с половиной останутся… Работать можно!
— А долго они не заживут-то?
Доктор опять пожал плечами.
— А уж этого, матушка, не знаю… как дело пойдет… Не скоро все-таки.
Агафья заплакала.
— Да уж плачь, не плачь, — поморщившись, сказал доктор, — ничего не поделаешь. Много детей-то у тебя?
— Нету… один только.
— Ну, ничего, не горюй… Вот кабы правую руку да совсем напрочь пришлось отмахнуть, ну, тогда, действительно, а это не велика беда, работать может, да и наука ему: пить, глядишь, перестанет.
— Где, чай, перестанет? Не перестанет! Дай-то, царица небесная, матушка!
— Перестанет! — успокоительно сказал добродушный и веселый доктор. — Ступай с богом… приходи, проведывай его почаще — ему веселей. — И когда Агафья, поклонившись ему чуть ли не до земли, вышла за дверь, сказал, обращаясь к сидевшей за столом и что-то писавшей на листках хорошенькой барышне: — Скверная у него штука… долго проваляется мужик… Эх-хе, хе, — добавил он, закуривая папироску. — Мать российская держава, силы много, толку мало белому царю!..
XVIII
Через несколько дней Левону сделали операцию. Его, как сильно пившего, долго не могли усыпить. Когда же он, наконец, уснул, то сейчас же принялся ругаться, как-то необыкновенно часто и громко выкрикивая отвратительные слова.
Проснулся он, чувствуя страшную головную боль и горечь во рту. Первую минуту он не понимал, где он и что с ним. Когда же пришел в себя и понял и, взглянув на забинтованную руку, услыхал ноющую боль, ему стало невыносимо грустно.
— Что, родной, — спросил черный сосед, похожий на цыгана, — отмахнули? Я говорил: отмахнет. Мастак на это. Я говорил: ему кобыл драть. Больно было?
— Нет… не слыхал…
— Отмахнули, — опять повторил сосед, — гм… другие не приставить… Плохо твое дело… Н-да! А все она, все молодка в красном полушалке дело делает… не умеем мы ее пить… Плохо дело!
Левон лег на койку, укрылся одеялом с головой и потихоньку, про себя заплакал…
Леченье затянулось надолго. Появились какие-то осложнения, и дело пошло в оттяжку.
Левон похудел, осунулся и от безделья, от всей этой больничной обстановки, от бессонных ночей, от дум тосковал и мучился.