Зло
Шрифт:
Агафья первое время навещала его часто, а потом стала делать это все реже.
— Что долго не шла? — спрашивал иногда ее Левой. — Недосуг, что ли? Каки-таки у тебя дела?
Агафья молчала на это и как-то испуганно-торопливо опускала глаза и молча, согнувшись, сидела на койке, тоже страшно похудевшая, постаревшая, с какими-то желтыми пятнами на щеках и мешками под глазами…
Прошло три месяца, а Левон все еще «лежал» в больнице, и рука все еще не заживала, и доктор, когда он спрашивал у него «скоро ли», говорил:
— Погоди… успеешь… скоро теперь.
— Уж очинно скучно, ваше благородие, надоело.
—
В марте, в самое Благовещенье, Левона пришла вместе со Спирькой навестить Агафья.
День был чудесный, теплый и солнечный. В палате было жарко. В большое итальянское окно лились целыми потоками какие-то радостные, какие-то новые, теплые, ласковые лучи солнца.
— Разденься, — сказал Левон жене, лаская Спирьку, — чего это ты укуталась, словно мороз сто градусов? Жарко!
— Ничего… я так посижу… все едино…
— Не велит доктор одемшись-то… велит раздемшись… скидай одежу-то… положь вон пока под койку…
— Да не надать, — опять сказала Агафья, — я так…
— Да что ты, дура, боишься?.. Раздевайся! Неловко так-то, ишь жарища, как в бане… чего тебе греть-то… раздевайся… сымай… посиди… торопиться-то некуда… скоро чаем поить будут… Спирька мою кружку пущай пьет… Раздевайся. Скука тутатко лежать-то… лежишь, лежишь — смерть!
Агафья как-то нехотя, точно ей было необыкновенно трудно делать, не глядя на мужа, сняла с себя верхнюю теплую одежду и осталась в одном платье.
— Чего раздеваться-то? — сказала она. — Я бы и так… мне не жарко.
Она наклонилась, стоя к нему боком, и стала подпихивать под койку снятую одежу: Левон посмотрел на нее, и вдруг его точно кто-то ударил по голове так, что у него помутилось в глазах и захватило дыхание.
— Ты, — едва переводя дыхание, шопотом сказал он, — никак с прибылью?
— Что ты? — так же шопотом сказала Агафья. — Нет… я… ничего.
Она села на край койки и, наклонив голову, заплакала.
— Что ж ты не сказывала-то? — глухо вымолвил Левон, чувствуя, как острая, жгучая боль схватила его за сердце так, что ему стало трудно дышать.
Агафья молчала, потом едва слышно сказала:
— Думала, все так, мол… сама себе не верила… Как говорить-то?.. Нешто мне сладко?..
— Что ж теперича, как же? — спросил Левой.
— Не знаю, — ответила она и еще ниже нагнулась. — Не знаю, — повторила она, — измучилась я… легче бы из меня жилы тянули, ничем это… прости Христа ради!
— Бог простит! — сказал он, кривя усмешкой рот. — Спасибо тебе! Уважила вот как, по самое горло… Эх, Агафья!.. Руку вот из-за тебя потерял… Что ты со мной сделала?.. Убила ты меня… зарезала без ножа…
Агафья молчала.
— Ступай, — сказал он, тоже помолчав, — чего ж сидеть-то?
И, видя, что она не двигается, сердито и твердо, каким-то страшным шопотом, оглянувшись по сторонам, добавил:
— Ступай, сволочь, с глаз моих долой!.. Погоди, повешу я тебя и твоего… Ох!..
Агафья молча, не глядя на него, какая-то необыкновенно жалкая, худая, точно избитая бродячая собака, нагнулась, достала из-под койки одежу, надела ее на себя и, взяв за руку Спирьку, сказала:
— Пойдем, сынок, домой… время… пора… простись с отцом-то…
— Не надыть, — махнув рукой, сказал Левон. — Ну вас!
И
сейчас же, не дожидаясь, когда они уйдут, лег на койку и, уткнувшись в подушку, закрылся сверху одеялом.XIX
Всю дорогу из больницы домой Агафья плакала. Какой-то необыкновенный страх напал на нее. Она с ужасом представляла себе картину, как придет ей время родить…
— Господи, в самую рабочую пору!.. Беда-то какая!..
— Господи, помилуй! Господи, помилуй! — шептала она про себя, идя позади Спирьки, — что ж тогда будет-то? Что с н_и_м тогда делать-то?
То, что она «затяжелела», она знала с первого же месяца после т_о_г_о, но «не верила сама себе» и утешала себя обычным: «авось, мол, неправда, авось, мол, бог даст, как-нибудь обойдется»… Когда же она совсем уверилась, когда уже в этом не было никакого сомнения, она ужаснулась тем последствиям, которые произойдут от этого, и стала редко и на самое короткое время посещать мужа, стараясь надеть на себя что-нибудь попросторнее, пошире, чтобы не было заметно.
От постоянного страха, от бессонницы, от дум, чувствуя постоянно в самой себе то, чего она не хотела, чего пуще всего боялась, она вся извелась, сделалась «черней грязи» и стала напоминать своим видом помешанную, какую-то кликушу….
Когда же еще до «второй половины» она почувствовала, что о_н потихоньку толкает ее в бок и точно говорит этим: «вот он я… здесь… жив», на нее напала какая-то оторопь, какой-то необычайный ужас, и ей стало казаться, что там у нее толкается не ребенок, а что-то другое, нечистое и страшное, и ее, когда она лежала по ночам на печке или около Спирьки на полу, терзала мучительно, настойчиво, неотступно страшная, пришедшая ей давно в голову мысль: как бы избавиться от него, как бы уничтожить его, как бы сделать так, чтобы освободиться от н_е_г_о, до прихода из больницы мужа.
Как надо сделать это, она не знала. Спросить, узнать у кого-нибудь — нельзя. «А тебе, скажут, на что это знать? Аль сама хочешь так сделать?»
Слыхала она, что бывают выкидыши от тяжелых подъемов, оттого, что «ежели вот спрыгнешь откуда-нибудь».
Она старалась поднимать все, что ей не под силу, все тяжелое… огромный ушат воды за ушки, огромную вязанку сена…
Но ничего не помогало. Он стучал все чаще и сильнее и настойчиво говорил:
«Вон он я… здесь… жив!..»
Тогда она принялась за другое: принялась за прыганье…
Проделывала она это обыкновенно поздно вечером, когда уже давно засыпал Спирька и когда на деревне погасли огни, все ложились спать и делалось тихо.
Она зажигала фонарь, выходила на двор, плотно прихлопнув за собой дверь, вешала фонарь на нарочно вбитый для этого в столбе гвоздь и с каким-то страхом, пугливо оглядываясь и прислушиваясь, приставляла с высоко лежавшего накопившегося за зиму навоза к переводу лесенку, лезла по ней на этот перевод и прыгала с него вниз…
При слабом, трепетном свете фонаря, освещавшем не весь двор, а только небольшой круг посредине, с какими-то удивительно таинственно и мрачно ложившимися трепетными от этого слабого света тенями, от мрака, стоявшего по углам, она, делавшая свое безумное дело, была необыкновенно страшна, как какая-нибудь сказочная колдунья, проделывающая что-то дикое, невероятно страшное.