Змей книги бытия
Шрифт:
Кюре де Сен-Пьер из Лудена и при этом один из самых легкомысленных светских мужей, красноречивый богослов, добившийся еще большей популярности благодаря слухам о своем богатстве, нежели своим громким речам, Юрбен Грандье, как нам представляется бесспорным, был страстно увлечен если не магией, то необычными исследованиями различных вопросов богословия и науки; Церковь же во все времена испытывала некоторое отвращение, наблюдая за тем, как верующие посвящали себя их изучению.
Следует напомнить, что среди бумаг различного характера, конфискованных у Грандье— не принимая во внимание мнимый договор [220] , явно апокрифический, дело рук его врагов и, возможно, судей, — был сожжен манускрипт, направленный против целибата священников, смелое произведение, если бы мы могли до него добраться (г-н Люзарш недавно издал его (1866) по копии из коллекции Жаме, подлинность которой, к несчастью, представляется весьма сомнительной); наконец, было обнаружено два стихотворения, по меньшей мере, двусмысленного содержания, «темноты» которых были признаны грязными и непристойными.
220
Чудовищным
С другой стороны, несколькими годами ранее стали появляться различные пасквили [221] , более чем оскорбительные для кардинала Ришелье. Известно, что всемогущий министр, натура язвительная и злопамятная, с трудом выносил, когда чье-либо превосходство громко заявляло о себе за пределами той просвещенной элиты, которую он собрал вокруг себя. Не склонный по складу характера и в силу политических причин к забвению обид и пренебрежению насмешками, на которые не скупилась для него определенная партия, он поднял на ноги всю свою полицию, чтобы отыскать автора этих резких памфлетов; но когда все поиски оказались тщетными, его злоба должна была удовлетвориться решением Парламента, который не постыдился отправить на виселицу владельца типографии за отсутствием самого памфлетиста.
221
Пасквиль, вызвавший скандал, был озаглавлен «Луденский сапожник».
Жалкая месть! Правда, в Лудене общественное мнение, или скорее молва целого городского клана, изобличало Юрбена Грандье: ввиду этих улик Ришелье ждал лишь предлога, чтобы погубить предполагаемого пасквилянта…
Удобный случай не заставил себя ждать. Он представился уже в 1633 году.
Дьявол обосновался у луденских урсулинок. Этот монастырь, издавна пользовавшийся дурной славой, представлял в это время возмутительное и чрезвычайное зрелище: большинство монахинь, включая настоятельницу Жанну де Бельсьель, извивались в судорогах, одержимые злым Духом. Столь поразительные чудеса, характерные для состояния бесноватости, проявлялись там во всей их оккультной необычности.
Известно, что требники выделяют четыре определяющих признака, по которым можно отличить действительную одержимость от мнимой: 1) понимание прежде незнакомых языков и говорение на них; 2) раскрытие будущих или удаленных событий; 3) проявление сил, превосходящих человеческую природу; 4) подъем на воздух и повисание там безо всякой опоры. Эти феномены проявлялись (вперемежку с трюками) у некоторого числа монахинь: при проверке были обнаружены все указанные симптомы. Согласно самому определению, данному богословием, и под гарантией критериев, предлагаемых требниками, одержимость была неоспоримой. Завывания, судороги, непристойные позы и речи, эротическое исступление проявлялись безо всякого стеснения — ни один вид бесстыдства не был чужд бесноватым. То был пандемониум, где беспрепятственно разыгрывались все разновидности цинизма, поскольку они относились на счет Лукавого… Экзорцизмы проводились ежедневно, но от них не было никакого проку.
Кроме того, феномены временами усиливались, отличаясь такой достоверностью и поразительной подлинностью, что их вид стал причиной внезапного обращения знаменитого неверующего, советника при Парламенте Бретани, приехавшего из своей провинции, чтобы потешиться над экзорцизмами: монахини, обращаясь по имени к господину Кериоле, сразу же потрясли его такими откровениями, что он замер в оцепении на пороге. Затем, проникнув в его самые сокровенные мысли, они «бросили» ему в лицо его прошлые грехи, последние остатки которых, как он полагал, были погребены в самых глубинах его сердца. Приехав в надежде вволю насмеяться, старый безбожник растрогался до слез: Луден стал его «дорогой на Дамаск», он исповедался и пообещал исправиться. Одним словом, дьявол обратил его к вере в Бога, причем так успешно, что, после сурового покаяния этот дворянин, открыто заявлявший, что он ни во что не верит, посвятил остаток своих дней самым экзальтированным аскетическим практикам.
Insidit in Scyllam, cupiens vitare Charybdim [222] .
Однако одержимые, столь проницательные с господином Кериоле, упорно изобличали в лице кюре де Сен-Пьера волшебника, виновного в наведении порчи…
Тем временем Лобардемон, подручный кардинала, находился в Лудене и наблюдал за разрушением замка, слишком пригодного для того, чтобы служить убежищем протестантам в те смутные времена… Он позаботился сообщить Ришелье обо всех этих необычных событиях и даже отлучился в Париж, дабы убедить своего господина наказать виновников; вскоре он вернулся, наделенный неограниченными полномочиями и императивным мандатом для ареста и привлечения к суду Юрбена Грандье. Мало-помалу начался процесс; Лобардемон попросил помощи у нескольких соседних судей-бальи, старательно отобранных для оказания содействия в его работе; приговор, который он вынес, был заранее объявлен верховным, и обжалованию не подлежал.
222
«Пытаясь избежать Харибды, угодил в Сциллу» (лат.). Латинский стих, часто приписываемый
Горацию или Вергилию. На самом деле принадлежит Готье из Лилля по прозвищу Шатильон, жившему в XV веке. Он автор поэмы в 10 песнях под названием «Александреида». Речь идет о 301-м стихе 5-й книги, где поэт обращается к Данию, который, убегая от Александра, попал в руки Бесса:Quo lendis inertem
Rex per iture, fugam? Nescis heи! perdite, nescis
Quern fugas; hostes incurris dum fugis hostem,
Incidis in Scyllam cupiens vitare Charybdim.
«Царь, который должен погибнуть, куда устремляешься ты в своем бесполезном бегстве? Увы, несчастный, ты не ведаешь, от кого тебе следует бежать. Чтобы избавиться от одного врага, ты бросаешься под удары другого, дабы избежать Харибды, ты попадаешь в Сциллу» (лат.). (Прим. перев.)
Несчастный кюре де Сен-Пьер был заранее обречен. С самого начала он весьма необдуманно, с привычной откровенностью заявил о своей принадлежности к тем, кто изо всех сил противился сносу замка. С давних пор подозреваемый в связях с политическими вождями гугенотской партии, он сверх того— во время очень серьезных распрей с епископом — обратился непосредственно к королевскому правосудию, так, словно бы министр-кардинал не был всем и вся в государстве. Последний был тем более задет, что король, возможно, польщенный тем, что обратились к нему, счел своим долгом удовлетворить просьбу.
Почти в это же время кардинал де Сурди, архиепископ Бордо, со своей стороны, оправдав Юрбена, издал постановление о его окончательной реабилитации. Кюре де Сен-Пьер, немного тщеславный и хвастливый по натуре, не сумел сохранить в тайне свое намерение унизить своих врагов. Выйдя победителем одновременно перед гражданскими и религиозными властями, он позволил себе дерзкое возвращение в Луден в позе античного триумфатора, с лавровой веткой в руке.
Но и это еще не всё; похоже, бедняге Грандье доставляло истинное удовольствие совершать одну глупость за другой. Любимый проповедник и весьма популярный исповедник дам [223] , он восстановил против себя урсулинок, наотрез и с высокомерным видом отказавшись от управления монастырем, который ему предложили. Своеобразным монастырем, как я уже сказал; нравы и образ жизни в нем были не очень-то поучительными. Урсулинки, возмущаясь поведением презрительного кюре, в конце концов, вызвали его в астрале и рассмотрели его. Он оказался, по словам сестер, опасным магом: являлся по ночам, при закрытых дверях и окнах, и большинство из них бесстыдно обвиняли самих себя в том, что они с тех пор ни в чем ему не отказывали. Так, галлюцинация, соединенная со злопамятством, побудила их к тому, чтобы предъявить бедняге Грандье обвинение в колдовстве, столь грозное в XVII столетии.
223
У Юрбена Грандье была возлюбленная, которую он нежно любил. Из-за этой юной девушки по имени Мадлен де Бру он написал свой трактат против целибата священников. Мадлен обманули; судьи не скупились на посулы и угрозы, чтобы добиться от нее каких-либо разоблачений. Но эта мужественная девушка черпала в своей любви стойкость, необходимую для того, чтобы победоносно выйти из всех этих ловушек. Она скорее позволила бы четвертовать себя, чем сказала бы хоть слово, которое могло скомпрометировать кюре де Сен-Пьера. Судьям пришлось отказаться от стремления выудить у нее хоть что-нибудь.
Безвыходное положение! Один лишь Лобардемон мог бы спасти кюре де Сен-Пьера; но этот комиссар с вероломным и, прежде всего, двуличным нравом был не из тех, кто упускает свою добычу.
Напрасно Грандье, считая процедуру незаконной, подавал апелляцию в Парламент: решение Государственного совета признало его жалобу недействительной. Напрасно честные и мужественные граждане направляли Людовику XIII ходатайства и протесты, подписанные именами самых уважаемых и почетных жителей города. Напрасно они разоблачали болезненный фанатизм урсулинок и пристрастность судей, которым было поручено расследование: Лобардемон принудил к молчанию сторонников Грандье и запугал весь город, обнародовав ряд королевских указов, подобных которым тот поистине никогда не видел.
Между тем обвиняемый подвергался в своей темнице последним притеснениям: у него не было даже кровати. Мы читаем, как в письме к матери он настойчиво просит кровать, поскольку, если тело не отдыхает(пишет он), дух изнемогает; он умоляет, чтобы ему доставили также Библию и св. Фому, для утешения.
Лишь 14 апреля 1634 года состоялась первая очная ставка Грандье с монахинями, беспощадно обвинявшими его в течение стольких месяцев: между тем как посредством непрерывных экзорцизмов, то публичных, то при закрытых дверях, которым их подвергали то всех вместе, то каждую по отдельности, духовенство пыталось обострить их недуг и усилить их отчаянное упрямство путем каждодневного повторения одних и тех же упражнений в фантастической клевете и набожных проклятиях.
Экзорцисты Барре и Миньон долгое время были главными вдохновителями этих небольших ежедневных скандалов, затем настала очередь капуцинов Лактанса и Транкиля.
Кюре де Сен-Пьеру показывали различные договоры и зелья, состоявшие из свернувшейся крови, обрезков ногтей, золы и других, неизвестных, веществ. Наконец, в довершение иронии, его заставили надеть епитрахиль и взять кропило, чтобы самому подвергнуть экзорцизму одержимых монахинь. Жанна де Бельсьель и ее подруги воспользовались этим для того, чтобы осыпать его самыми грубыми оскорблениями, — и когда ему взбрело в голову задать им вопрос по-гречески, дабы уличить дьявола, Лукавый ответил устами настоятельницы: «Ну и хитрец же ты! Ты прекрасно знаешь, что одно из условий договора, заключенного между тобой и нами, состоит в том, чтобы не отвечать по-гречески!»Все эти так называемые потусторонние разоблачения считались достоверными фактами, несмотря на весьма странные перерывы в ясновидящем состоянии пациенток, поскольку было признано, что Дьявол не в силах противостоять авторитету Церкви.