Змей
Шрифт:
Бранко замахнулся на него мечом. Стелуд наставил копье. Но тут в воздухе просвистела брошенная кем-то дубина, и копье брякнулось оземь. Вторая дубина обрушилась на голову Бранко.
— Отведите Джонду домой! — приказал Сабота.
Крестьяне стали развязывать веревки, опутывавшие девушку.
Тут снова взревел змей, будто почуял, что жертва ускользает от него. Уже было слышно, как трещит кустарник, сыплются камни — голодное чудище приближалось.
— Беги! — раздался крик. — Спасайся, кто может!
— Надо отвести речку! — распорядился Сабота. — И пригоните осла с двумя тюками сухого трута! Скорее!
— Двухбородый, ты что — заснул? Марш за ослом! Возьми в моей
Это быта чистая правда. За соседним холмом так скрипело и скрежетало, будто тысяча цепей волочилась по земле. И вот показалась огромная, с гору, спина змея, покрытая толстой, сверкающей чешуей.
Крестьяне во главе с Козлом уже подбежали к речке, чтобы отвести воду в другое русло. Двухбородый изо всех сил тянул за собой навьюченного двумя тюками осла, но упрямое животное упиралось.
— Живей, Двухбородый, живе-ей! — кричал Панакуди.
А Сабота и змей недвижно стояли друг против друга. Чудище снова взревело, хвост его заходил ходуном, вверх полетели камни и комья земли.
Между тем Двухбородый успел пригнать осла и передать недоуздок Саботе.
— Давай, дедушка! Зажигай! — сказал Сабота.
Кремень у Панакуди был наготове, он высек огонь, и трут загорелся. Сабота схватил его и сунул сначала в один тюк, потом в другой.
А змей уже не замечал вокруг себя ничего, кроме жирного осла, которого Сабота и Панакуди гнали прямо в разинутую пасть чудища.
Вдруг в толпе, которая издалека наблюдала, что будет, раздались крики — в них были и досада и страх, потому что змей принюхался, замотал головой и попятился.
Сабота и Панакуди переглянулись.
— Откуда такой запах? — спросил Сабота, зажимая нос.
— Солнцем припекло, вот и запахло! — торжествовал старик. — Выходит, змея можно спровадить одним запахом. Будь у меня побольше скунсовой мази, уж я бы с ним управился! На, гляди...
Панакуди шагнул было к чудищу, но Сабота схватил его за руку.
— Куда ты? Заклинаю тебя, дедушка, отойди подальше! Иначе все пропало!
— Видал, как пятится? — с довольным смешком сказал Панакуди. — Значит, мы безо всякого оружия можем выжить змея из наших мест. Только для этого потребуется, самое малое, сотни три вонючек.
— Уйди ты, дедушка, не то все погибло! — продолжал упрашивать Сабота. — Трут в тюках разгорается. Беги скорей отсюда!
Панакуди, хотя и без большой охоты, послушался, а змей снова пополз вперед. Опять заскрежетала по камням чешуя, могучая спина выгнулась дугой.
Сабота тянул осла вперед, а длинноухий уперся и ни с места — не желает по доброй воле лезть к чудищу в пасть и все тут. А трут разгорается все больше, дым валит столбом, надо спешить. Сабота подтащил осла к пенечку, привязал, а сам, пятясь, отбежал назад.
— Эй вы! — крикнул Панакуди крестьянам. — Надо подманить змея! Блейте по-овечьему или мычите, да погромче, слышите?
Кто заблеял, кто замычал, а следом заревел и привязанный к пню осел. Это раздразнило змея, он разинул пасть, и бедняга исчез в его утробе.
— Слава небесам! — закричал Панакуди. — Не видать тебе девушки, как своих ушей! — И старик вдруг пустился в пляс. Он взмахивал руками, подпрыгивал и пел:
Слава небесам! Слава!Слава молодцу! Слава!Нет его в мире смелее!Нет его в мире умнее!Он хитрецов обхитрил —корнем их всех накормил!В замок боярский пробралсяи невредимым остался!С грозной стены крепостнойспрыгнул, и вот он — живой!Девицу сам — уж поверьте —спас он от лютой смерти!Но из затей затея —трутом напичкать змея!Трутом моченым,трутом сушеным,трутом горящим,трутом палящим!Панакуди пел и плясал, но все смотрели не на него, а на змея. Проглотив осла, чудище облизнулось и повернуло назад, к пещере. Скрежет чешуи постепенно затих вдали.
Но недолго длилась тишина. У крепостных ворот послышался скрип железных цепей: кто-то собирался опустить подъемный мост.
Сабота бросился к воротам.
— Несите скорей бревна! — крикнул он односельчанам. — Надо заложить ворота, а не то боярские псы разорвут всех в клочья! Они пострашней змея! Скорей тащите бревна!
Крестьяне бросились подпирать ворота и мост. Но тут раздался такой грохот, что земля заходила ходуном под ногами. Все в ужасе попадали ниц, только Сабота остался стоять. И Панакуди.
— Началось! — радостно воскликнул старик и проворно вскарабкался на глинобитную ограду. Он сразу увидел змея.
Сабота последовал за ним и хорошо сделал, потому что такое можно увидеть раз в тысячу лет: змей — может, последний змей на земле — метался, издыхал в страшных муках. Темные клубы дыма валили из его ноздрей, чудище изрыгало желто-зеленые языки пламени, и все вокруг — трава, кусты, деревья — занималось огнем. Змей метался по ущелью в поисках воды, но воды не было ни капли — не зря Сабота велел Козлу отвести речку в другое русло. Огонь меж тем разгорался все сильнее. Змей карабкался вверх по склону, поджигая деревья, кусты и с грохотом срывался вниз, на каменистое дно ущелья. Он неистово бил хвостом, и от этих ударов и дикого предсмертного рева тряс ласы земля, раскалывались скалы.
Змей, наконец, почуял, где вода, и, не переставая реветь, потащился по высохшему руслу. Он не полз, а словно подскакивал, на ходу разбивая хвостом камни и скалы. Крестьяне попрятались кто куда. Панакуди уже не смеялся: если разъяренный змей дотащится до деревни, он испепелит ее, сравняет с землей.
— О небеса! — взмолился старик. — Смилуйтесь над нами!
Змей приблизился к крепости и ринулся ко рву, по которому текла мутная вода. В ту же самую минуту под ударом хвоста крепостные стены пошатнулись, накренились и рухнули, доверху завалив оборонительный ров.
Змей дернулся в каком-то отчаянном прыжке, но тут же брякнулся оземь и лопнул, разлетевшись на тысячу кусков!
Все, кто наблюдали за этим зрелищем, онемели.
Долго еще сыпались с неба чешуя, камни, комья земли. Когда же небо, наконец, очистилось, под развалинами загремело:
— Да здравствует свобода!
То-то радости было в Петухах. Не стало ни змея, ни боярина, ни старейшин, ни главного прорицателя! У кого были волынки и свирели — заиграли плясовую, кого бог голосом наградил — запели, а кто не умел ни петь, ни играть — заплясали, ногами затопали. Шум стоял до небес.