Змей

— Коли сейчас намазать, когда усы вырастут? — спросил Сабота.

— К завтрашнему утру. Когда солнце выглянет из-за гор, у тебя уже будут усы.

— Тогда мажь, дедушка, — обрадовался Сабота. — Они мне во как нужны... Пускай длинные будут, чтоб зимой вокруг шеи обматывать — для тепла... И голову чтоб, коли понадобится, закутать можно было...

— Сейчас, сейчас... — Панакуди взял с полки бутылочную тыкву, где у него хранился жир какого-то неведомого зверя. — Будут тебе такие усы, какие желаешь. Только знай: иной раз усы — помеха. Когда кашу ешь иль молоко пьешь. Так что больно густые ни к чему.

— Не беда, дедушка! Молоко я через соломинку пить буду.

— Это надо же! — изумился Панакуди. — Сто сорок два года ношу усы и бороду и не догадался молоко через соломинку пить, а юнец зеленый догадался. Одно могу сказать: далеко ты пойдешь, сынок. Ежели к такой умной голове еще усы да бороду — прямая тебе дорога в главные советники. Само собой, коли не станешь этим остолопам-боярам говорить того, что в самом деле думаешь... — Мазнул он Саботу в последний раз волшебной мазью и говорит: — Носи, сынок, усы, носи и радуйся! А вместе с тобой пусть радуется красавица с золотыми косами.

— Спасибо, тебе, дедушка! — Сабота поклонился старику. — А теперь ступай со змеем договариваться да коренья собирать, а я пока наточу свой меч.

— Целую торбу кореньев притащу, а дальше — все в твоих руках, сынок.

Панакуди махнул на прощанье и торопливо вышел из хижины.

Глава тринадцатая МЕЧ САБОТЫ

Когда дверь за дедом Панакуди закрылась — если можно назвать дверью плетенку из прутьев, — Сабота, вместо того чтобы точить меч, выбрал овчину почище, лег на спину и уставился в потолок. Ничего интересного в этом потолке не было, но так лучше думалось.

Сабота думал, как ему пробраться к потайной преграде и как потом унести ноги, когда вода хлынет в крепость. Хотя в Петухах любили похваляться силой своего оружия, тут оружием не совладаешь. Даже если он проберется в боярскую крепость с мечом или копьем, там против него поднимутся триста мечей и триста копий. Сабота сказал деду Панакуди, что останется наточить свой меч. Но мечом для него была мысль. И надо было отточить ее так, чтобы оказаться сильнее трехсот мечей и трехсот копий, чтобы преодолеть все опасности, которые подстерегали его в замке.

Прежде всего он надеялся на чудодейственные корешки деда Панакуди. Отведают их в крепости, и поднимется там суматоха. Кто с кем схватится, кто выйдет победителем, кто побежденным, заранее не угадаешь. Но под шумок можно проникнуть к главному прорицателю и выведать у него все про потайную преграду.

О том, как напичкать обитателей крепости чудодейственными корешками, Сабота заботился меньше всего. Достаточно взвалить на плечи бурдюк молока — будто бы для того, чтобы помочь возчикам, — и толченые коренья поплывут по деревянным желобам в крепость. «Главный прорицатель! Главный прорицатель! — твердил Сабота. — Как добраться до него?» Лежит, весь красный, в одну точку уставился. Потом вдруг как закричит:

— Придумал! Придумал!

Он вскочил на ноги, но тут же спохватился, что решил пока только одну задачу. А их было не одна и не две. Он снова лег на овчину и уставился в потолок.

* * *

К вечеру дед Панакуди принес две торбы кореньев.

— Все в порядке! — крикнул он еще с порога. И стал рассказывать, как «говорил» со змеем, как подслушивали соглядатаи, как он потом вместе с Двухбородым и Козлом искал корешки. А это было совсем не просто — кореньев в лесу осталось мало, пришлось лезть на Голый бугор.

— А ты что за это время успел? — спросил под конец старик.

— «Меч» свой наточил, дедушка, — ответил Сабота. — И сдается мне, неплохо.

— Дай-то бог! — Старик поднял глаза к потолку. — А как в крепость пробраться придумал?

— Придумал. Только мне понадобятся золотые монеты, которые дал тебе за усы боярский сын из Глиганицы.

— Бери, пожалуйста. Больше ничего тебе не требуется?

— Нет. Дудку и перец я сам раздобуду.

— Я не ослышался? — Панакуди наклонился к нему.

— Нет. У тебя, дедушка, слух острый! — Сабота засмеялся, а потом вдруг спросил: — Когда главный прорицатель надевает свою маску?

— Когда беседует с небесными светилами. А ты почему спрашиваешь?

— Так, на всякий случай...

— Ладно, сынок, открою тебе все, что знаю. Может, тебе завтра пригодится. Только обожди малость... Сейчас я пойду обряжать Джонду. Причешем ее, нарядим, как пообещали боярину, а завтра посмотрим, кому она достанется: змею или... — старик подмигнул, — его победителю.

— Хорошо, дедушка, подожду, — сказал Сабота. — Скажи, где у тебя перец?

— А вот он. — Панакуди сдернул со стены связку красных стручков и протянул Саботе. — Только берегись, перец у меня острый. Не обжигает, а прямо сжигает.

С этими словами старик исчез за дверью, а Сабота взял стручки, положил в деревянную ступку и стал толочь. Толчет и песенку распевает:

Ах вы, перчики горьки,до сих пор вы языкиобжигали беднякам —молодым и старикам.А теперь погорячейобжигайте богачей!Жги их, перец ядовитый,ешь, пали всех родовитых!Попадай ты в цель как раз,не щади носов и глаз,Пусть чихают, слезы льют!Будь, мой перец, зол и лют,Ты им спуску не давай —жги,палии выедай!

Толчет и поет, а время идет. За окном стемнело. К деревне подступила ночь.

Этой ночью должно было решиться, будет ли затоплена боярская крепость, наступит ли в Петухах новая жизнь и останется ли на свете змей...

Вернее, сколько будет змеев — два, один или ни одного...

Удастся ли спасти красавицу Джонду...

Вырастут ли усы у влюбленного парня...

Ночь медленно опускалась на землю. Одна за другой зажигались на небе звезды.

Глава четырнадцатая КОГДА РАССВЕЛО...

Когда рассвело и над деревней разнесся звон колокольцев, из хижины деда Панакуди вышел Сабота с торбой на спине и направился к крепости.

Вскоре туда же подъехали возчики, сгрузили бурдюки с молоком и только принялись выливать его в желоба, как ослы вдруг задрали хвосты и давай брыкаться, а потом кинулись бежать. Это Сабота ухитрился подсадить беднягам слепней — да не одного, не двух, а целую пригоршню. Возчики бросились ловить ослов, а Сабота тем временем откупорил один из бурдюков и высыпал в него толченые коренья. Он даже успел вылить в желоб молоко и из этого бурдюка и из всех остальных.