Золо

— Серкан! — сколько бы Рустем ни повторил его имя, мальчишка на него не отзывался. Кожа Его Высочества была необычайно бледной, напоминая лепестки роз; он часто проводил языком по губам, словно силясь вернуть им былой цвет.

Стоило им пересечь дворцовые врата, как приближённый, взяв принца на руки, спрыгнул с повозки и побежал к крылу, где должен был находиться лекарь по имени Хан. Один из самых главных и уважаемых знатоков медицины, его единственная надежда…

Рустем стрелой влетел в помещение, и склонившийся над травами Хан поднял глаза на внезапного нарушителя спокойствия.

— Клади его. — Голос лекаря сквозил холодом и строгостью. Он поднялся, скрипнув стулом, и первым делом измерил Его Высочеству пульс. — Иди отсюда, я сам справлюсь. Ему нужен покой.

— Но… — Рустем собирался возразить и остаться подле своего господина.

— Ты будешь только мешать и путаться под ногами. — Хан попросил одну из помощниц приготовить успокоительный отвар, пока сам вливал в рот Серкана микстуру от простуды.

Рустем не мог не подчиниться — дверь за ним хлопнула столь громко, что, казалось, затряслись стены.

***

Серкан несколько раз приходил в себя. С ним о чём-то говорили, и он даже отвечал, пускай вяло и коротко: было страшно открыть дышу и обжечься. Страх боли опутал душу плотными нитями.

Его поили отварами и лёгкими супами; юноша часто просыпался по ночам от высокой температуры, с мокрыми щеками и в мокрых одеждах, которые ему меняла помощница, Хана. Серкану стало равнодушно, кто и что с ним делает, трогают ли его тело; кивал болванчиком и улыбался. И неизвестно, как долго он пробыл в подобном состоянии…

В один момент послышались тихие шаги, и кровать прогнулась под чужим весом. Старческие морщинистые пальцы пригладили его волосы, а губы растянулись в доброй улыбке. Тётушка Эни склонилась над ним, оставляя на лбу незаметный, но значащий целую бесконечность поцелуй.

Принц ощутил давно забытый аромат роз, и его тело наконец расслабилось, обретая долгожданный покой.

— Мой бедный, маленький мальчик, — вздохнула тётушка. На мгновение она прикрыла глаза и всё же не дала чувствам полностью собой завладеть. — Столь много пережил, а продолжаешь улыбаться. Ты невероятно силён духом, Серкан, и я по праву горжусь своим племянником. Всегда оставайся таким.

— Тётушка, — с трудом отозвался принц; сев на кровати, он потянулся к ней и погрузился в родные объятия, ощущая похлопывания по спине.

Именно эту картину и застал император Ханун. Опасаясь совершить хоть одно лишнее движение, он стремился сохранить этот волшебный момент в памяти, чтобы порой вспоминать его тёплыми и грустным вечерами.

— Прошу прощения. Я хотел проведать сына… — бесстрастно дал о себе знать император; и всё-таки даже его сердце встало на место. — Как ты, Серкан?

— Отец? — робко спросил мальчишка, сильнее прижимаясь к тёте. — Что вы желаете узнать? — дрожащим голосом уточнил Серкан.

— Что с тобой случилось?.. — Его Величеству хотелось бы добавить «мальчик мой», однако язык так и не повернулся. — Ты расскажешь мне?

Ханун сел на край постели, внимательно смотря на сына, и последний растерял остатки покоя.

— А можно я не буду отвечать? — взмолился он в ответ.

И всё же принц прекрасно осознавал, что промолчать не получится. Впрочем, как и сказать правду.

— Я очень хотел побывать за пределами дворца — узнать о том, кто живёт там, по другую сторону, потому и сбежал. Скитался по улицам, пока одна добрая тётя не забрала меня к себе. Она предложила мне работу по дому, и я стал с ней жить и помогать, ибо она была уже стара… В один день меня поймали и отвезли в неизвестное место, а позже… продали за деньги, — кажется он впервые столь нагло лгал самому императору.

— Я счастлив, что ты вернулся домой, а ту женщину стоит отблагодарить. Подумаю, что можно сделать с нарушителями порядка. — Ханун мечтал обнять сына, показать ему свою любовь; да только нежелание продемонстрировать уязвимость в очередной раз одержало над ним победу. — Пойду, не стану тебя тревожить. Никто не будет знать, где ты пропадал… Рустем с его отцом молчат, я и Эни — тоже.

На том император удалился. Тётушка ничего не сказала, лишь сильнее прижав племянника к груди.

Этот день Серкану запомнился навсегда, и он больше никогда не смог его забыть…

***

Нилас одним из первых узнал, что брат наконец-то вернулся обратно; и он бы тут же его навестил, если бы не мучительная нерешительность. Второй принц до крови искусал большой палец, а лежащая перед ним книга уже совсем не читалась.

Наконец, преодолев множество внутренних противоречий, он зашагал в нужном ему направлении и, распахнув дверь, остановился у кровати Серкана.

Ему было сложно и представить, какую боль пережил младший брат: никто толком ничего не говорил, а третий принц никого к себе не подпускал вторую неделю как.

Однако сегодня он сдался.

Вид у Серкана был потрёпанный: веки явственно покраснели, из носа текли сопли. Он забился в угол кровати, сжав руками колени. Разве можно было обидеть такое маленькое чудо? Поднять на него руку или повысить голос?..

— Поведай мне, что с тобой случилось, — нежно попросил Нилас; боясь испугать брата, он крайне осторожно протянул ему руку. — Не стоит всё держать в себе...

Серкан, шмыгая, поднял взгляд. В его глазах застыла боль, и у Ниласа невольно сжалось сердце. А не сделает ли он своими словами ещё хуже?

— Я не хочу запятнать семью позором, но словно только это и делаю, — тихо-тихо произнёс Его Высочество. — Если я расскажу, это что-то изменит?

Он доверчиво прижался к Ниласу, который лёг рядом с ним.

— Да, тебе полегчает. И я обещаю, что никто ничего не узнает. Я буду хранить твою тайну.

И Серкан ему поверил. Поверил, потому что устал держать всё в себе и тревожиться даже по ночам.

Он раскрыл брату абсолютно всё, без утайки и в подробностях, которые только мог вспомнить, часто в волнении кусая щёки, — и всё же с каждым словом будто тяжёлый груз постепенно спадал с его души. Серкан уже был не один со своими страхами и проблемами. Побег не закончился для него ничем хорошим, но, спроси его кто, повторил ли бы он ещё раз нечто подобное, принц неминуемо ответил бы согласием.

Ведь лишь тогда он чувствовал себя по-настоящему свободным и живым. Лишь тогда был собой.