Золя

Так думал Гонкур, но были и другие суждения: «Нет уж, поверьте, это написал поэт. Его огромный и простой талант творит символы. Он порождает новые миры. Греки создали дриаду. А он создал свою Лизон. Неизвестно еще, какому из этих двух созданий отдать пальму первенства, но оба они бессмертны» (А. Франс); «Надо, наконец, решиться принимать Золя таким, каков он есть… он поэт, проникающий в самые темные глубины человеческого существа» (Жюль Леметр); «Золя, как истинный Пигмалион, оживляет своих Галатей, сделанных из руды…» (Эдмон Лепелетье).Пусть ворчат Ренан и Думик, Понмартен и Гонкур — Золя доволен. В этом противоречивом произведении что-то есть, что-то новое и значительное. Недаром молодой Бунин в письме к В. В. Пащенко, сообщая, что роман произвел на него «очень сильное действие», заключает: «Вообще во многих местах только описания, а не изображения. Но в общем сильное, тяжелое впечатление. Великий он все-таки писатель».

Золя и в этом произведении, подчеркнуто-физиологическом, нашел-таки пути к социальной теме. Жак одержим редкой и почти невероятной болезнью, делающей его человеком-зверем, но люди, его окружающие, вполне здоровы, в их наследственности нет никаких аномалий, и тем не менее они страшнее Жака. Перед нами проходит мрачная фигура председателя окружного суда Гранморена, совершающего насилие над молоденькой девушкой. Преступление кончается смертью девушки, а в престарелом судье обнаруживается зверь еще более ужасный, чем тот, который живет в Жаке. Гранморен страшен своим лицемерием, своей животной сытостью, безнаказанностью. Как кошмар, встает перед нами Мюзар, убивающий жену из-за денег. И перед ним, этим утонченным и бездушным убийцей, патологическая мания Жака отступает на задний план. Даже женственная Северина обнаруживает в себе больше звериного, чем Жак, не решающийся по ее наущению убить Рубо. Звериные законы существования, а не дурная наследственность делают всех этих персонажей грабителями и убийцами, все они порождение определенных социальных условий. Так невольно прочитывается этот страшный роман, посвященный проблеме наследственной преступности.

Человек покрыл землю сетью железных дорог. С бешеной скоростью несутся по ним поезда. «Ездить стали быстрее, — говорит тетушка Фази, — да и учености прибавилось… Но звери как были зверьми, так ими и остались, и пусть даже придумывают машины еще хитроумнее, зверей от этого меньше не станет». Прогресс, цивилизация — и темные инстинкты, голос предков, оживающий среди чудес науки и техники. Почему сохраняются они, почему мы повсеместно видим озверение людей, когда повсюду торжествует разум? Золя отвечал на эти вопросы и в «Западне», и в «Жерминале», и во многих других произведениях серии. Секрет озверения человека — в плохо устроенных общественных отношениях, которые позволяют произрастать эгоизму, корысти, ведут к насилию человека над человеком, к мерзостям стяжательства, к убийству, войне. Тетушка Фази ошибается. Придет время, и человек победит в себе животное, разум окажется сильнее инстинкта. Человек не должен быть зверем. Золя верит в будущее, приветствует убыстрившийся темп жизни, любуется созданием рук человеческих — этой второй природой, созданной из камня, железа, стали, природой хитрой и мудрой, не уступающей по силе и красоте природе первозданной.

Читатель найдет в романе много незабываемых картин индустриального пейзажа. Золя его не только видит, но и слышит, осязает. И раньше он вводил в свои произведения описания «второй природы» — городские здания, площади, Центральный рынок, шахты, но сейчас в романе «Человек-зверь» он пошел дальше, одушевил существо из железа и пара. Машинист Жак работает на паровозе, носящем имя Лизон. Жак любит Лизон, как женщину. Она послушна, покладиста. Она прекрасна. Ее ход безукоризнен, ее здоровье чудесно. Как быстро движется она по рельсам, как быстро останавливается, как прекрасно вырабатывает пар! Лизон умна, потому что она умеет экономить топливо, она добра, потому что кормит Жака… Лизон платит взаимностью до тех пор, пока Жак к ней внимателен. Стоит ему полюбить другую и стать грубым с Лизон, как единство человека и машины кончается. Лизон нельзя подчинить своей прихоти, требовать от нее больше того, что она может дать. Равновесие ее таинственной жизни зависит от ухода за ней, от исправности поршней и золотников. Забытая Лизон начинает сдавать, бодрость и резвость ее угасают, она не в состоянии преодолевать небольшие подъемы, останавливается во время пути. В конце концов Лизон умирает при катастрофе. Ее сломило невнимание человека, когда-то ее любившего и любимого ею. От Лизон остался только расколотый торс, раздробленные члены-рычаги. Она напоминала теперь труп — труп человека, вырванного из жизни, лежащего в бесконечной скорби.

До Золя трудно вспомнить писателя, которого можно было бы назвать певцом «второй природы». После Золя им нет числа. Автор «Ругон-Маккаров» никогда не отрывался и от первой природы, любил ее и создавал незабываемые картины всего того, что раскинулось за городами, вдали от железных дорог. Но он первым почувствовал поэзию мира вещей, созданных руками человека. Судьбы людей он связывал с судьбами вещей, и вещи не заслоняли в его произведениях человека.

Для Золя «вторая природа», вещный мир — это застывший в разнообразных формах человеческий труд. Он пытается соединить в некое целое первую и вторую природу, и в этом ему помогают философия радости бытия, его биологический и социальный оптимизм. Воспевая вторую природу, он воспевает творческое могущество человека, способного передать вещам свою душу, свой разум. Вспомните урбанистические зарисовки в «Странице любви» — Париж, одетый в камень, перекинутые через Сену мосты, взвившиеся в небеса башни и шпили, вспомните причудливые контуры Центрального рынка, шахты в Монсу. И вот теперь — железная дорога, очеловеченный паровоз, который можно любить, как женщину.

Глава тридцатая

Последние романы серии. Золя заметно устал. Теперь, когда виден конец, когда мечта, казалось бы, несбыточная, вот-вот должна осуществиться, очень хочется приблизить день завершения «Ругон-Маккаров». Надо создать еще три романа — тот, где главным героем будут деньги, роман о войне и, наконец, итоговый роман, венчающий всю эпопею. Нелегким было начало («Карьера Ругонов»), но когда этот первый рубеж удалось взять, работать стало легче. Романы пошли сами собой. Затем новый рубеж — «Западня». Публику нужно было приучить и приручить. Таких романов она еще не знала. Золя вышел победителем и закрепил успех изданием «Нана». Следующий рубеж — тринадцатый роман серии, «Жерминаль». Золя открыл новую страницу в литературе и поднялся на ступеньку выше. С этого времени он по-иному смотрит на мир. Среди необъятного моря тем, которые подсказывает жизнь, есть главные, коренные, всеобщие темы века. Пусть прозаически звучат они для читателя: промышленный рабочий, современный крестьянин, земельная собственность, деньги, — но какая это находка для большого художника, сколько граней содержат они в себе, как велика общественная польза от обращения к ним. Читатель привык к легкому чтиву, к романам об адюльтере, к щекочущей нервы мелодраме, к сладким грезам и розовым концовкам. Но принял же он в конце концов «Западню». От художника зависит, чтобы эти необычные, «немодные», серьезные темы заставили читателя трепетать и думать над жизнью, над будущим. Со времени работы над «Жерминалем» он стал мудрее. От «Жерминаля» протянулись нити к «Земле», и вот теперь тема денег. Не как частный случай, а как проблема века. Современное общество — это общество, где господствуют деньги. Какова же их роль? Добро или зло несут они людям?

В письмах к друзьям, в «Наброске» к роману Золя говорит: «Я не ополчаюсь на деньги, не запрещаю их, я показываю их необходимую до сего дня силу, как двигатель цивилизации и прогресса» (Сантен Кольфу,9/VII 1890 г.). «О деньгах — не нападать и не защищать их…» («Набросок»).

И это двойственное отношение Золя к деньгам говорило скорее, не о его ограниченности, а о глубоком понимании общественных противоречий в современном обществе.

Роль денег исторически менялась. Когда-то деньги прятали в кубышку, любовались ими, как папаша Гранде, затем они стали двигателем торговли, промышленности. А теперь появились совсем новые формы жонглирования деньгами. «Я хотел не только изучить, какую роль сейчас играют деньги, но также указать, чем было когда-то состояние и чем оно может быть завтра». Деньги и будущее! Работая над романом, Золя вновь повторит фразу о социализме, выразив почти в тех же словах свое удивление: «Всякий раз теперь, когда я начинаю какое-нибудь исследование, я наталкиваюсь на социализм». Золя не обмолвился, не забыл. Адресат был тот же — Сантен Кольф. Прошло четыре года, но писатель счел нужным повторить эту мысль, ибо и теперь, изучая проблему денег (как раньше проблему рабочего и крестьянина), он снова «натолкнулся на социализм».

Чтобы охватить проблему в целом, нельзя было ограничиться рамками Второй империи, хотя Золя всячески старается указать на приметы времени. Действие романа развертывалось в определенные годы (1864–1868), в нем точно воспроизводились наиболее значительные события — война в Германии и Италии, гибель мексиканского императора Максимилиана, приезд Бисмарка в Париж, образование итальянского королевства… Золя мастерски воспроизводит этот исторический колорит, но для решения главной задачи ему нужны факты более позднего времени. Так появились в романе колоссальные банки, которых не знала еще империя, новые формы финансовой деятельности, характерные для восьмидесятых-девяностых годов. Мы знаем, что Золя при этом вспоминал финансовое общество Бонту и Федера, основанное в 1868 году. Это общество, носившее название «Юнион Женераль», потерпело в 1882 году крах, а его организаторы пошли под суд. Записки Бонту составили канву сюжетной линии романа.

Золя и раньше не очень смущало то, что он вводит в свою историческую эпопею события и факты более поздней эпохи. Так было и в «Дамском счастье», и в «Жерминале», и в «Земле». Эти анахронизмы отнюдь не мешали ему как художнику, скорее наоборот, помогали усилить воздействие на современного читателя. Современники обратили внимание на эту черту в творчестве Золя, а Поль Лафарг отметил ее как чрезвычайно важную. И еще одна любопытная деталь. Золя, как мы уже говорили, в это время как бы вновь проходит по дорогам, проложенным Бальзаком. Работая над «Творчеством», он вспоминал «Неведомый шедевр», создавая «Землю», думал о «Крестьянах», а теперь деньги. У Бальзака не было какого-то особого произведения, посвященного этой теме, но деньги являлись как бы лейтмотивом всего его творчества. Бальзак осуждал власть денег. Они заставляют страдать тех, у кого их нет, но не приносят счастья и тем, кто ими владеет. Деньги всегда связаны с преступлением, с отказом человека от высоких и благородных идеалов. Деньги — сила, но сила разрушительная. Так думал Бальзак. В его время происходило перекачивание богатств из карманов дворянской знати в карманы новых властителей жизни. Разные это были люди, и по-разному относились они к богатству. Были среди них и такие патриархальные накопители, как Гобсек, как Гранде, но были и ловкие спекулянты, умеющие приумножать одним махом свое состояние — такие, как Нюсенген, Тайфер, Келлер. Но даже у этих последних накопительство и ростовщичество играют не последнюю роль, сфера приложения денег еще очень и очень узка. Во времена Золя, в последнюю четверть века, капитализм шагнул вперед, изобрел новые формы финансовой деятельности. Деньги перестал прятать в кубышку даже мелкий собственник. Редко лежат они теперь в виде слитков в сейфах частных банков. Деньги приведены в головокружительное движение, сфера их применения стала необъятной. От этого они не стали чище. Золя видит, что и сейчас стремление разбогатеть любыми путями, с помощью любых средств не менее отвратительно, чем во времена Бальзака. И сколько трагедий связано с погоней за богатством! Все это так. Но только с помощью денег в настоящее время рождаются чудеса техники, осваиваются пустыни, покоряются моря, строятся гигантские заводы, магазины, дворцы. Что будет завтра — другой вопрос. На него есть ответ у социалистов. Но сегодня деньги нельзя ни осуждать, ни оправдывать, они простая историческая необходимость, способствующая пока движению цивилизации. Не возвращать же человека к тому состоянию, когда он бегал голый на четвереньках. Деньги «многим открыли достоинства жизни: свободу, гигиену, чистоту, здоровье, даже чуть ли не умственное развитие…» («Набросок»).

Золя увлеченно работает над своим новым произведением, материалы к которому он стал собирать в начале 1890 года. Он часто жалуется на трудность темы, на хлопоты по добыванию различных документов («Это будет, конечно, самая сложная… из моих книг» [13] , «он (роман) дается мне с большим трудом» [14] , «я просто никогда не был в таком затруднении» [15] . И тем не менее темпы работы над романом поистине стремительны. Чтобы составить себе представление о быстроте, с какой Золя воплощал свой замысел в жизнь, приведем три записи из «Дневников» Гонкура:

13

Письмо к Сантен Кольфу от 9/VII 1890 г.

14

Письмо к Анри Сеару от 4/IX 1890 г.

15

Гонкур Э., Дневники, 12/III 1890 г.

12 марта 1890 г.:

«— Золя, что вы сейчас пишете?

— Я никак не могу взяться за дело. И потом тема моего романа «Деньги» так обширна, что просто не знаешь, с какого конца подойти».

16 октября 1890 г.:

«У Шарпантье встречаю Золя, который только что принес начало рукописи своего романа «Деньги».

20 марта 1891 г.:

«Отлично, добротно скроен роман «Деньги».