10:34
Шрифт:
– Ты вообще понимаешь, что несешь? – не выдержав, перебил я. – Ты сам говоришь как еретик!
– Похоже, ты ни слова не понял из того, что я сказал, – вздохнул Рафаэль.
– И понимать не собираюсь! Да за ту ересь, что ты тут наплел, тебе надо как следует всыпать плетей!
Между тем мимо прошли два парня с волосами ниже плеч. У одного из них на шее висел кулон – молот, у второго из-под рукава футболки с надписью «Я русский!» выглядывала татуировка в виде восьмиконечной свастики. Они окинули нас подозрительными взглядами, а один вдруг уставился на мою правую руку, на пальцах которой читались цифры «1034». Ох и недобрым был этот взгляд! Я сунул руку в карман и ощутил приятную прохладу кастета. Ну давай, предъяви мне что-нибудь! Но еретики
– Ага, как говорится: с кем поведешься, от того и наберешься, – выпалил я. – Общаешься с мракобесами – сам становишься таким же. Жаль, что я не свернул шею твоей сестренке-богохульнице. Горбатого могила исправит!
Глаза Рафаэля блеснули яростью. Узнаю воина Света! Ну давай же, бей! Вот тогда и я без зазрения совести смогу дать в ответ, отвести душу. Но Рафаэль вдруг расслабился – и я понял, что, если ударю, он не ответит. Так и не дождавшись удара, он сказал лишь: «Прощай, Михаэль!», и пошел к палате сестры.
– Трус! Ссыкло! – крикнул я ему вслед. – Только знай: Братство Света не прощает отступников!
– Что ж, я подставлю другую щеку, – ответил он и вошел в палату.
Я возвращался в Орден в смятении. Пока ехал в автобусе от больницы до бывшего кинотеатра «Октябрь», который мы пока еще называли своим храмом, вел диалог с незримым собеседником. Он расспрашивал меня о Рафаэле: как я отношусь к тому, что мой друг стал отступником; к тому, что он предал наше общее дело. «Я бы не делал поспешных выводов, – мысленно с жаром отвечал я. – Он всего лишь вспылил, наговорил сгоряча, а теперь ему стыдно признавать собственные ошибки. Но Рафаэль всегда был истинным воином Света, горячо верующим – пожалуй, самым преданным христианином из всех нас. Он одумается! Уверен, пройдет время – и он вернется!» Я приводил какие-то аргументы, спорил, доказывал. И вдруг поймал себя на мысли: а смогу ли я все то же самое объяснить отцу Пейну? Буду ли я так же убедителен, как с этим невидимым собеседником? Но мне даже не пришлось отвечать на этот вопрос. Едва я представил себе лицо магистра, ответ стал очевиден – конечно же, нет! Тут Рафаэль прав: отца Пейна мы все боялись до дрожи в поджилках. Не только я, чье детство прошло в спартанских условиях под суровым надзором магистра. За что я, кстати, ему благодарен. Ведь слабостью характер не воспитаешь: лишь сила воспитывает силу. Но я также видел, с каким трепетом смотрели на отца Пейна все в нашем Ордене, даже старейшие из братьев – отец Андре, отец Годфри, отец Нивар и прочие. Они беспрекословно выполняли каждый приказ магистра. Но плохо ли это? Да, его боятся. Но ведь порой только страх и способен удержать людей на пути Света. Как сказал Рафаэль, сам он перестал бояться. И куда его это привело!
И, словно в подтверждение моих мыслей, мое внимание привлек вид из окна. Автобус шел по той улице, где буддисты строили свой богомерзкий храм. И я вдруг увидел Попугая! На том же самом месте, что и вчера, с теми же кирпичами! На стройке он был один. Видимо, остальных мы все же хорошо напугали. Попугай еле держался на ногах от вчерашних побоев, но продолжал таскать свои кирпичи. Первым желанием было выйти на ближайшей остановке и хорошенько всыпать этой бестолочи. «Ну что, Рафаэль, скажи: как еще искоренять такую ересь? Порой иначе как силой и запугиванием с ними не совладать!» Но автобус уже мчал меня дальше.
В храм я вошел, когда там шла панихида. Отец Пейн вещал с кафедры:
– Сегодня мы прощаемся с одним из старейших и верных наших братьев – Тимофеем Степановичем Гуловым. Он пал от рук мерзких еретиков…
Пока он говорил, храм был наполнен рыданиями женщин; мужчины молились, прижав ладони к губам. Раздавались пламенные речи о том, что дело Гулова не будет забыто, что виновные в его смерти познают ярость Братства Света. Я же смотрел на пламя свечей и видел в нем пылающий дом старика.
«Ты говоришь о смирении
и всепрощении, Рафаэль? – прошептал я. – Значит, по-твоему, когда нас жгут заживо, мы должны терпеть и прощать? Ну уж нет! Да, мы сеем страх, но он – наше оружие! Пусть они боятся! Пусть трясутся от страха, зная, что наше добро – с кулаками, а в кулаках этих – кастеты, ножи и пистолеты! Кто-кто, а я ни за что не подставлю другой щеки!»– Наш любимый брат умер как истинный христианин, – продолжал между тем магистр. – Он принял мученическую смерть, погибнув за свои убеждения. А потому, и я уверен: многие меня поддержат, предлагаю объявить этот день Днем святого мученика Тимофея!
Двое братьев вынесли на кафедру что-то, накрытое алым покрывалом. Магистр сорвал покров, и под ним оказался выполненный в иконописном стиле портрет старика Гулова: лицо, искаженное страданием, за спиной –оранжевые языки огня.
– Да! Воистину так! – послышались выкрики отовсюду. – Во славу Господню!
– Помолимся же за бессмертную душу нашего отважного брата, – прокричал магистр. – Аминь!
Все в зале опустились на колени. Опустился и я. Глядя в печальные глаза изображенного на иконе старика, от всего сердца клялся: «Я отомщу! Тем, кто это сделал, не уйти от праведного гнева!»
Наконец отец Пейн спустился с кафедры. Служба пошла обычным чередом. Сердце мое невольно сжалось, когда я увидел, что магистр идет ко мне. Я уже приготовился к жестким расспросам о Рафаэле, но отец Пейн лишь глянул на меня и вопросительно поднял брови: ну что? Я обреченно покачал головой. Магистр вздохнул и, насупившись, пошел дальше. Меня всегда поражала способность этого человека понимать все без слов. Каждый для него был словно открытая книга, к каждому у него был свой особый подход. Потому в моих глазах отец Пейн был святым, живущим среди простых людей. И не только для меня: ведь неспроста уже едва ли не весь город посещал наши службы, и это был не предел. Я не сомневался, что праведного света нашего магистра хватит на целый мир. Причем одних этот свет греет – другие же сгорают в нем дотла. И я мог лишь надеяться, что пламя этого божественного гнева не коснется моего лучшего друга Рафаэля, что магистр даст еще один шанс нашей заблудшей овце.
Я отстоял в храме до конца службы, после чего весь остаток вечера провел в подвале, избивая грушу кулаками, которые так жаждали, но не получили сегодня никакой жертвы. Уриэль и Гавриэль были там же, но, к счастью, вопросов о Рафаэле не задавали. Впрочем, чего тут спрашивать. Все и так знали, что теперь последнее слово за магистром.
От тренировки меня отвлек завибрировавший в кармане куртки телефон. Я достал его и прочел сообщение: «Мы на месте! Ты где?» Женя! Я и забыл о встрече! В подвал не проникает свет, поэтому сложно определить время суток. Быстро сполоснувшись под душем и одевшись, я бросился вызывать такси.
Водитель удивился, узнав, куда нужно ехать. Я ответил, что у меня там дела, не вдаваясь в подробности.
– Скверное место – эти погорские карьеры, – сказал таксист, направляя машину к окраине города.
– Чего это?
– Ну как? Там четыре года назад кучу народу перебили. То ли бандитская разборка была, то ли массовая казнь.
– И вы верите в эти байки?
– Ничего не байки, – возразил водила. – Моя сестра живет там неподалеку. Она слышала с той стороны среди ночи какие-то крики, будто кого резали по живому. А еще странных людей там видели: все в черном. Вот как вы сейчас!
На этих словах таксист вдруг умолк и подозрительно уставился на меня через зеркало заднего вида.
– А что же милиция? Вызывали?
– Конечно! Сестра звонила. И не только она: соседи тоже, – ответил водитель, все еще продолжая сверлить меня взглядом. – Но блюстители порядка только против алкашей в подворотне смелые. А как большие беспорядки – не сильно торопятся чего-то там блюсти. Приехали поглядеть только на следующий день, когда там уже никого не было.
– Вы же понимаете, что убийство кучи народа так просто не скроешь.