125 rus

Востока)

Время крутилось вперед.

Однажды Мира предложила побродить-поговорить на Шаморе. Я оставил машину у

кафе-шашлычной, позади стройного ряда туристических домиков. Мира сидела на

пустынном пляже и читала телепрограмму на грядущую неделю. Ветер, по-вечернему

зябкий, шерудил по песку сухие ломаные водоросли.

Утром она постучала в мой номер. Сказала: «А ты что, не знал, что мы соседи?». Мира

отлично понимала сурдоязык, поэтому у меня больше не было нужды впопыхах копаться

с блокнотом. Я ответил ей, что помню, как ее увозили на катафалке полицейские и врачи,

бездыханную. На что она махнула рукой. «Ох, Аякс, тебе теперь одни мертвецы везде и

всюду мерещатся».

Мы спустились в бар, за стойкой был Серёга. Я хотел пожать ему руку, но Мира

опередила меня: она вытащила из кошелька три купюры, сунула их Сереге в карман со

словами: «Хоть еды себе купишь». Серёга заулыбался: «Спасибо, мам». И они оба

посмотрели на меня. Мира опять выглядела крайне удивленной: «А ты что не знал, что

Серёженька – мой сын? Вот, хоть подрабатывает немного, а с осени-то опять в институт».

Меня, казалось, уже ничто не способно удивить. Почему Серёга не узнал Аню, когда

мы с ней были тут? Потому что его самого здесь не было. Сменный график? Получалась

следующая система – когда была Аня, больше не было никого. А когда Ани не было, то

все, и Мира, и ее приемный (ибо слишком славянской внешности) сынок Сергей – к

вашим услугам.

Только одно событие объяснял факт родства Серёги с Мирой – нахождение подаренной

губной гармошки рядом с дачным домиком на Амбавозах.

Мира предложила съездить на Шамору. Так и сказала в баре. Нам с Аяксом надо

съездить на Шамору. Серёга непонятно с чего переспросил: «На Юмору?». Видимо,

вспоминая мою туда поездку. Мира осуждающе покачала головой. Ну ты чего? На

Шамору. На ША-мору. Оглох что ли. Они стеснялись смеяться на тему глухоты в моем

присутствии. Отчего ж, друзья? Я-то слышу ША-мору. Всё вокруг было донельзя буднич-

ным и заурядным.

Я выкинул пальцами уже по дороге: «Покажи мне еще раз пистолет». Мира подкатила

глаза. «Какие вы дети!». С таким выражением она смотрела на всех. «Ну что за детский

сад». «Ох, горе мне с тобой». Мира была материалисткой. Прагматиком. У нее были

короткие и слегка кривые ноги. Но она крепко стояла на земле. Такому рационализму мы

все завидуем со стороны, втихаря. А ее образ был идеально продуман. До мелочей. Все

ткани всех одежд были сплошь в цветочных орнаментах, сверкал на шее любимый Иисус,

старше ее лишь на год. Умиротворенная. Мирная. Спокойная и сдержанная. Говорящее

имя. Вы не видели ее на шоссе, с полной обоймой смерти в руке. Но и тут вы ошибетесь,

представляя Миру жестокой героиней фантастических комиксов. Нет, Мира простая. Вот

оно, слово. Простая. У Миры есть всё. Кажется, я припоминаю, у кого еще видел такое

блаженное и в то же время серьезное выражение лица. Это была Дева Мария, на

картинках, среди ладана и свечей. Попадание в точку. Мира – это Дева Мария, опекающая

и лелеющая дитятко свое. Аня – неудачный вариант Христа, отказавшегося от еды в

память о жертвах голода, и плачущего за рулем, бередя в памяти все страдания

человеческие. Христос, попросивший убить его по-тихому, в подъезде и схоронить под

покровом ночи в городском парке. Не отдавать Понтию Пилату и разъяренной толпе.

Матушка Мирочка, убей меня… Интересно, есть ли место для меня в такой вольной

интерпретации Нового Завета? Разве что Лазарь…

Мира напоминала мне о матери, которой у меня никогда не было. От нее так и веяло

материнским теплом и домашним уютом. Если вычеркнуть все упоминания о расправе

над будущими злодеями. Я спросил ее, почему, если для нее ценность жизни в

общечеловеческом масштабе имеет первостепенное значение, она смогла убить Аню. На

что был получен ответ о том, что я не мог ведать, какое зло могла бы причинить Аня в

будущем. К этому я отнесся скептически. Жалкое оправдание. Грохнули еще одного

перспективного террориста? Ага, конечно. Хотя, Мире должно быть виднее, у нее все-

таки имеется опыт. Тем более все равно уже ничего не исправишь. От нее пахло выпечкой

и сдобой. Ванильным сахаром и кокосовой стружкой. Кровавая стряпуха. Наконец-то я

мог не только слушать, но и говорить. Так, я впервые завел волынку про отца при

постороннем человеке, и жаловался, пока кисти обеих рук не устали. Мира как-то

нехорошо на меня посмотрела.

– Да, вы с ней очень похожи… - задумчиво протянула она, рисуя на песке завертушки

носком туфли.

– Что ты имеешь в виду? – меня насторожило это замечание

– А ты, что, до сих пор не догадался? – продолжала она вслух, - долго же доходит до

тебя… Вот, как ты думаешь, почему я поселилась за стенку от тебя в гостинице?

Вопросы Миры, ей-богу, ставили в тупик.

– Пораскинь мозгами, Аякс. Смотри, ты прилетаешь в город, обживаешься… Находишь

диктофон.. Целыми днями его слушаешь, влюбляешься в Аню. Тусуешься с Серёгой. Мои

заметки читаешь. Молодчина, кстати, японский – сложный язык.. Аякс… - Мира

подвинулась ближе, - говорят, что первое кладбище было здесь, на Шаморе… Завтра в

Артеме состоятся похороны отца Ани, которого не стало… в ту самую ночь… Я бы

посоветовала тебе присутствовать там, если ты еще не понял…

Я перебил ее: «Слушай, у Ани в бардачке валялась стопка листов. Она сказала, что это

ее роман «521 SUR». Но, стоило мне просмотреть содержание, как я узнал свои

собственные дневники. Это не дает мне покоя. Сколько потом ни рыскал по салону