20 лет

– Я не поклонница алкоголя.

– В Новый год это звучит нелепо.

К моему приходу ребята действительно уже успели накатить и в чрезмерной доле окосеть. Народу присутствовало немало: человек пятнадцать - шестнадцать. В дорого отделанной квартире с подвесным потолком и паркетом гремела музыка, какая-то часть, состоящая из одногруппников и незнакомых мне людей, сидела за шикарно накрытым столом в зале, другая часть курила на кухне. Отовсюду лился смех, улыбки, восторженные возгласы. В какое-то мгновение нестерпимо, до одурения захотелось стать частью этого лёгкого, позитивного мира. Захотелось раствориться в сладко-горьком запахе алкоголя, ананасов, в звуках нетрезвых голосов, попсового бита, в искусственном сиянии мелких гирлянд. Захотелось напиться, забыться, ощутить себя другим человеком, сбросить всё, что не позволяло жить и чувствовать так же, как все остальные. Но желание это было мимолётно. Поскольку уже тогда, когда я опустилась в полумрачном освещении на диван рядом с незнакомыми ребятами, комплексы напомнили мне о том, кто я есть и каково моё место в этом мире. Ощущение было таким, будто меня случайно переместили из одного фильма в другой, только моя второстепенная роль в нынешнем фильме не была предусмотрена. Режиссёры что-то там напутали, и вот я стою посреди загримированных актёров, богатых декораций, и абсолютно не знаю, что делать, как себя вести.

Девушки были при параде: платья, причёски, макияж, маникюр. Подпевали словам песен, шутили, пританцовывали, излучая недюжинный поток обаяния и соблазнительности. Парни не уступали: стильно причёсаны, в рубашках, в обтягивающих джинсиках. Пили, курили, ловко клеили девочек. Всё это напоминало дом знакомств, и я в нём, вероятно, играла значение сувенира, продукт непонятного современного псевдоискусства. Нужно было веселиться да или хотя бы расслабиться, однако сидя в обстановке, полностью мне противоположной по внутреннему состоянию, я ощущала себя лишней.

– Где твоя подруга?
– навязчиво поинтересовалась Аня, плюхнувшись рядом.
– Говорят, она отчислилась?

– Да. Решила начать новую жизнь, села в поезд и уехала.

– Куда?
– хмыкнула она, протянув мне фужер с шампанским.
– В Москву, поди?

– Нет. В Питер.

– В Питер? Чё все так рвутся туда? Её там ждёт кто-то?

– Неизвестность.

– Сколько пафоса.

– Почему же пафоса? Вовсе не пафос, а факт.

– Ладно - кивнула она.
– А у меня тоже есть новость. Слышала, может, уже, что я замуж выхожу?

– Значит, правда?
– произнесла я, пригубив шампанское, наблюдая за её красными губами.

– Правда. Четырнадцатого февраля свадьба.

– Такая сильная любовь?

– Да. Любовь. Плюс к этому я беременна, в июле должна родить.

Это заявление неприятно задело. Брак по залёту? Сколько бы времени ни прошло, в каком бы веке мы ни жили, закономерность залётных браков будет существовать без изменений.

– Хочешь ребёнка?

– Не то чтобы. У меня выбора особо нет. Аборт я делать не стану, да и Миша не позволит. Он мне сразу сказал: "Я не сторонник абортов, поэтому если забеременеешь, будем рожать". Сначала я, конечно, расстроилась - в моих планах не было в восемнадцать лет становиться мамой, сейчас смирилась. Подумаешь, восемнадцать. Кто-то и в пятнадцать рожает, живёт как-то. Если так вышло, значит на то воля чего-то там высшего.

Высшего? Как это тупо, когда свой неудавшийся секс люди оправдывают "волей чего-то там высшего". О каком высшем тут может идти речь? Бред. Почему нельзя называть вещи своими именами? "Трахались, не предохраняясь" или "таблетки не подействовали". Был б честнее, нежели пытаться объяснить незапланированное зачатие подарком Бога. Выходит, залети Аня в сентябре от Егора, когда он отымел её в сортире института, это тоже стало бы волей высших сил? Или нет, видимо, высшие силы посчитали, что этот секс был недостаточно благородным, решили не увенчивать его ребёнком. Я думала над словами Ани, готовая на деле взорваться от переполнявшего несогласия. Как можно принести в свет новую жизнь лишь потому, что у тебя порвался презерватив или ты забыла выпить таблетку? Не понимало этого и поколение родителей, и наше поколение, продолжая винить в своих ошибках не себя, а судьбу. Продолжая видеть в естественных, далёких от духовности вещах, что-то возвышенное, святое.

– Придёшь к нам на свадьбу?

– Не думаю, что я подхожу для подобных мероприятий, - пробормотала я поверх кричащей из колонок музыки.

– Неправда. Мне было бы приятно увидеть тебя. Обидно, что тогда в сентябре ты меня так резко отшила. Я действительно хотела подружиться, сблизиться. Хотела понять, почему ты сторонишься людей, в чём причина. И знаешь, пусть ты и оттолкнула меня, кое-что мне всё-таки стало ясно.

– Да? Что же?

– Тебе не хватает ласки, заботы, но ты никого к себе не подпускаешь, потому что боишься быть обиженной. Скорее всего над тобой издевались в школе, у тебя никогда не было друзей, ты привыкла защищаться, с холодом относиться к любому, кто смеет хотя бы глянуть в твою сторону, не предполагая, что на самом деле человек, может, и в мыслях не имеет обидеть тебя. По этим причинам ты неприметно, неженственно одеваешься, чтоб как можно меньше привлекать к себе внимания, хочешь слиться с окружающей обстановкой, но люди всё равно замечают твоё присутствие. Это тебя злит.

– Я не боюсь быть обиженной, - ухмыльнулась я, удивленная услышанным.
– И в школе надо мной не издевались. Всё гораздо проще - я не люблю людей, потому не стремлюсь заявить о себе. Некому и незачем. То, что я могла бы сказать, вам не придётся по душе, следовательно, я молчу. А касательно одежды - у меня просто-напросто нет денег, чтоб одеваться иначе. Нет денег на косметику, на различные побрекушки, туфли, платья. Я одеваюсь, исходя из возможностей.

– Хорошо. Ну, допустим, когда ты идёшь покупать джинсы, почему бы не купить, вместо них, юбку? А вместо мужеподобных ботинок, в которых ты пришла, нормальные женские сапоги на каблуках?

– Потому что так практичнее. Какой-то бессмысленный, нелепый разговор выходит. Что за разница, как я одеваюсь? Я понимаю, что сейчас мало вписываюсь в обстановку, мне из-за этого уйти?

– Нет, я вообще не к этому вела, - отмахнулась она, хихикнув.

– А к чему?

– К тому, что тебе нужен парень. В отношениях ты б сумела раскрыться, посмотрела бы на себя, на жизнь иначе, но в том виде, в котором ты даже сегодня пришла сюда, парни не очень-то клюют на девушек.

– Ты считаешь, что у меня "недотрах"?

– Ну, что-то типа того. Многие в группе так считают.

Я удивлённо промолчала.

– Тут много классных ребят, познакомься с кем-нибудь. Это ведь Новый год, твою мать! Позволь себе каких-то чудес, напейся, расколбасся так, чтоб на утро стыдно стало. Будь раскованнее, общительнее, отвлекись от всех своих мыслей, дай волю эмоциям, чувствам. Люди потянутся к тебе, Кир. Увидишь.

– Ань, - заговорила я, выдержав долгую паузу, - ты когда-нибудь слышала о профессии плакальщика?

– Нет, а есть такая?
– непонимающе протянула она в такт попсовой иностранной песни.

– Да. Древняя профессия, существующая и в наши дни. Плакальщик - это человек, который плачет на похоронах за деньги.

– И что?

– Как считаешь, это правильно? Ну вот допустим, умер человек, собрались родственники, а слёз ни у кого нет, поскольку никто не любил умершего. Хорошо ли, что существуют такие люди, которых можно вызвать, заплатить им, и те искусственно создадут атмосферу скорби?

– Ты нормальная?
– возмутилась Аня, махнув длинными ресницами.
– Что за дебильные вопросы?

– Самые обычные вопросы. Так что?

– Не хочу сейчас об этом думать. Я пришла встречать Новый год, а не размышлять о похоронах.

– Помнишь я говорила, что у нас с тобой мало общего? Хочу, чтоб ты до конца осознала это.

– Да пошла ты. Больная, блядь, - бросила она и, резко поднявшись с дивана, прошла в другую комнату.

Да уж, удачное начало ночи. Какое-то время я продолжала молча глотать шампанское, когда же фужер стал пуст, встала с дивана и так же молча прошла в кухню. Народ, что курил там, переместился в зал. В полумраке можно было различить массивный светлый кухонный гарнитур, барную стойку, широкий стол на шесть человек, плазменный телевизор на стене. Я села на резной деревянный стул, посмотрела в окно. Вид выходил на противоположную от центрального входа сторону дома, и ничего, кроме растворявшихся в темноте неба сосен, в этот обзор не входило. Одиноко было жутко. Даже в новогоднюю ночь мне некуда и не к кому податься. В чём-то Аня, может, была права. Да, я и сама хотела отключить на время мозг, забыть, кто я, и без свойственных мне загонов отрываться в компании людей, с которыми в повседневной жизни меня мало что связывало. Не выходило. От множества голосов, хохота, гомона хотелось забраться в себя как можно глубже. Ни Аню, ни девушек в обтягивающих платьях, ни модно причёсанных мальчиков в дорогих рубашках с запонками видеть не хотелось. Вернуться домой? Наверно, это было единственным верным решением, но я приняла другое.