20 лет

Поговорить было не с кем. Может, имея я рядом человека, трезво смотревшего на вещи, нашла бы какое-то решение, но рядом не было никого. Лишь шумные соседи да насточертевшие собственные мысли, от которых куда ни прячься - всё равно будешь связана.

Тем днём я с утра до вечера провалялась в кровати, усердно пытаясь настроиться на "Хлеб с ветчиной" Чарльза Буковски, однако, как ни старалась, мысли в голове звучали громче, отчётливее книги. Мне было близко творчество Буковски, близок в понимании его грязный реализм, который большинством принято осуждать за огромное количество брани, пошлости, дерьма, и "Хлеб с ветчиной" являлась одной из любимых книг, но даже этот факт тем днём не стал значительным аргументом против навязчивого самокопания. Читала фрагмент о том, где главный герой, Генри Чинаски, наблюдает за тем, как приятели натравляют оскалистого бульдога на белую кошку с целью посмотреть, как тот разорвёт её, и вновь вспоминала ссору с мамой, хотя данный эпизод был не самым значимым, в моём восприятии он значился как один из самых сильных в романе. Не столько потому, что показывал безжалостное, жестокое отношение человека к животному, а слабость одного существа перед напором толпы. "Я испытывал гнусное чувство, оставляя кошку на растерзание. Можно было попробовать спасти ее, но я знал, что люди будут мешать мне. Дело в том, что этот котенок противостоял не только бульдогу, он противостоял Человечеству". Действительно, что такое маленький котёнок против всего человечества?

Я уже второй день не ела, не пила, да и не особо хотелось. Холодильник был пуст, в шкафу - лишь зачерствевший хлеб, сахар, соль, пакетированный чай и остатки макарон. Но ни идти в магазин за продуктами, ни что-либо готовить желания не возникало. Единственное, чего мне хотелось, - спрятаться. От себя, от мира, от грызущей изнутри боли. Куда двигаться дальше? В каком направлении? С какой скоростью? Чего ждать от завтра? От послезавтра? Всё было затуманено паршивыми, скотскими обстоятельствами. Или, если сказать в стиле Буковски, моя жизнь превращалась в одну сплошную хуйню. Грубо? Да. Антилитературно? Нет. Что такое литература (конкретно художественная)? Отождествление действительности. Глупо было бы убеждать кого-то в том, что наша реальность по большому счёту лишена матерной речи. Она есть. Это часть нашей жизни, и если уж показывать реальность, то не частично, а полностью сдирать с людей шелуху лжи и лицемерия, которой мы прикрываемся. Не нелепо ли натягивать маску высшей интеллектуальности, благородия, культуры и нравственности, утверждая, что литература не терпит брани, а если она содержится, значит, это не литература, после чего пускать эту самую брань в ход в общении с близким кругом знакомых? Отсутствие лицемерия - основная черта, позволившая мне уловить связь с Буковски да и вообще с миром не мягкотелых писателей, не страшащихся выражать мысли прямо, без розовых соплей и ажурной вуали. К чему пытаться создать словами совершенный утопичный мир, которого у нас никогда не было и не будет?

Доказательством чему послужил очередной инцидент в общаге, случившейся ближе к вечеру. Что-то полетело, что-то загремело, тёть Инна издала истеричный вопль, на помощь прибежал ребёнок со словами: "Пап, не надо! Пожалуйста, не надо!", закричала соседка с просьбой бесноватого мужа остановиться. В какой-то момент я перестала понимать, где нахожусь, кто все эти люди. Меня уже не удивляла церемония побоев, я научилась относиться к этому как к чему-то вполне приемлемому, не экстраординарному. Ну бьёт и бьёт. Раз люди продолжают после этого жить вместе, выходит, и того, и другого это устраивает. Может, женщины удовольствие от этого получают? Я не могла уяснить, как можно спать с человеком, способным позволить себе замахнуться на тебя, пнуть, разбить голову, губы. Как? Какую выдержку нужно иметь? О каких чувствах может идти разговор? О какой семье? Идиллии? Непонятно. И вероятно, куда ни уходи, куда ни прячься, везде развернётся одна и та же картина, потому что общество такое. Менталитет у нас такой. Жизнь такая. Жизнь, которую мы сами построили.

– Уебывай!
– кричала в истерике тёть Инна.
– Ты мне тут нахер не сдался! Моя комната, я вот этими руками на неё пахала, пока ты на шее моей сидел! Ни гроша на неё не заработал! Видеть тебя не могу!

– В пизду всё! Давно уж пора было съебаться. Только учти, что ни один нормальный мужик жить с тобой не станет.

"Мои личные дела оставались все так же плохи и беспросветны, что и раньше. Можно сказать, они были такими со дня рождения. С одной лишь разницей -- теперь я мог время от времени выпивать, хотя и не столько, сколько хотелось бы, - читала я у Буковски, стараясь не вслушиваться в лившуюся из коридора грязь.
– Выпивка помогала мне хотя бы на время избавиться от чувства вечной растерянности и абсолютной ненужности. Все, к чему бы я ни прикасался, казалось мне пошлым и пустым. Ничего не интересовало, совершенно. Люди выглядели ограниченными в своей осторожности и щепетильной сосредоточенности на повседневных делах. И мне предстоит жить с этими уебищами всю оставшуюся жизнь, думал я. Господи, какое скопище ног, рук, подмышек, ртов, хуев, пизд и жоп. Они срут, ссут, болтают, и все они не стоят кучи лошадиного навоза. Девушки выглядели привлекательными, но только на расстоянии. Солнце просвечивало сквозь их легкие платья и радужно сияло в волосах. Но стоило только приблизиться к ним и прислушаться к их мыслям, лавиной сыплющимся из незакрывающихся ртов, как мне хотелось немедленно вырыть себе нору где-нибудь под холмом и спрятаться там с автоматом. Для меня не было сомнений в том, что я не способен на счастливый брак, что у меня никогда не будет детей. Да о чем говорить, если я даже не мог заполучить работу посудомойщика".

Не знаю, как мне тем вечером удалось уснуть, но проснувшись на утро с пересохшим от обезвоживания ртом в пришибленном состоянии, я встала с постели, выпила стакан воды, глянула на часы - 7.25 утра. Если бы не инцидент с Григорьевной на этнографии, то я бы спокойно отправилась этим утром на следующий экзамен по философии. Всё б вышло иначе. Теперь же было решено - я собиралась сходить в деканат написать заявление на отчисление. И тут уже было плевать на упрёки, претензии, унижения. Это моё личное право, которое я, к счастью, ещё всё-таки имела. А что будет дальше? Об этом думать не хотелось. Я прекрасно осознавала, что несладко мне придётся, но терять нечего. Мама от меня отвернулась, большинство знакомых считало куском говна. Будущее своё я не видела. Что уйдя из института, что останься. Одно равно другому. Поступать по обстоятельствам - такую я себе дала установку.

Пустой желудок напоминал о себе. Есть хотелось невыносимо. Расчесав жирные прилизанные волосы, натянула, вопреки тридцатиградусной жаре, серый спортивный костюм, сложила в жёлтый таз шампунь, мыло, полотенце, мочалку, обула тапки и вышла из комнаты. Не прошло двух секунд, как из кухни, с любопытством меня разглядывая, выглянула мужеподобная тёть Инна с пивным брюхом, заявившая твёрдым тоном: "Кир, за уборку только ты не отдала. Сколько я могу бегать?". Я не стала ничего говорить, ограничившись кивком головы.

Тёплая вода в душе подействовала, как анальгетик. Я стояла под мягкими струями, думая, как ни странно, не о несложившейся учёбе в вузе, не о маме, не о соседях. Думала о том, чьим проклятьем награждены те, кто не способны слиться с происходящим положением дел. После беседы с Сашей о даосизме, я заинтересовалась этой религией, прочла книгу, которую она мне посоветовала. "Истина Дао", автор - Алекс Анатоль, человек российского происхождения, открывший первый даосский храм в Америке, где он лично практикует эту китайскую философию. Книга на самом деле потрясла меня. Говорить о ней нужно отдельно, здесь же упомяну в контексте лишь небольшую цитату автора: "У вас, чувствительных к "хаосу, страданию и абсурду", есть чудесный дар, он же и ваше проклятие на всю жизнь. У вас нет защитной толстой шкуры, которая обеспечивает члену человеческого стада блаженство неведения. Вы сведущи, а значит -- уязвимы". Такими сведущими людьми были и Горький, и Буковски, и Кафка, и Сартр, и Ван Гог, и Босх, и ещё большое количество тех, кто не был удовлетворён окружающей обстановкой. Куда проще не думать, не чувствовать. Существовать под слоем шкуры, не допуская ни единого ранения. Смотреть на вещи из-под толстых стекол, промытых социальными сетями, телевизором, словами тех, кто является типичным представителем этой хорошо слаженной системы. Почему я была лишена этой возможности? Почему, понимая, какая фикция, полная до краёв парадоксальности и маразма, вся наша жизнь, продолжала болеть от несправедливости, жестокости, глупости? Почему не могла принять мир таким, какой он есть? Да, его не переделать, люди никогда не станут лучше, ценности не поменяются, отношение людей к людям останется неизменным. И как ты ни вопи, ни плачь, ни матерись - устоявшееся положение дел не сдвинется с места. Всё будет так, как и теперь. Может, хуже. Как сказал Генри в "Хлебе с ветчиной": "Таковы правила: или вы умудряетесь вписаться в общую схему, или подохнете на улице". Вероятно, будущее сулило мне подохнуть на улице.

Закончив с душем, я мало-мальски убралась в комнате: вытерла пыль со шкафов, пол подмела. Поднимавшееся солнце заглядывало в окно, ничуть не скупясь на свет и тепло, странно было чувствовать в такой обстановке холод. Я переоделась в джинсы с футболкой, высушила феном волосы. Перед выходом заглянула на кухню, отдала деньги за уборку и, оказавшись на улице, вновь вышла на сцену театра, где разворачивался интереснейший комедийный спектакль. Что там у меня по сценарию? Отчисление, да. Разговор с секретарём в деканате. Девушка, что пару дней назад выписала направление на добор баллов, не особенно удивилась моему заявлению. Спросила лишь с неожиданным для меня участием:

– Что, всё-таки не сдала экзамен?

– Не сдала.

– А почему сама уходишь?

– Решила, что так будет лучше, - пробубнила я, неуверенно стоя перед её заваленным бумагами столом.

– Зря ты так. Здесь и не такие учатся. Получила бы диплом, а там уж шла, куда захочется. Отчислить - тебя бы всё равно не отчислили, тут и не на такие долги закрывают глаза.

Я молчала.

– Ладно, как знаешь, - вздохнула она, положив на край стола лист с дешёвой шариковой ручкой.
– Вот образец. Пиши точно так, как тут. Дату и имя только измени.

Я не жалела о своём решении. Ни тогда, ни после. Иного пути не существовало, поэтому из института выходила с совершенно спокойной душой. Ничего в ней не дрогнуло. Да и что должно было дрогнуть? Я не жаждала учиться в этом заведении, сюда меня занесло невезение и неоправданные надежды. В чём следовало сомневаться? В том, что мне в жизни каким-то образом понадобится диплом социолога? Нелепость. Всё, что мне конкретно тогда требовалось, - поесть.

Деньги, заработанные в конфетном магазине, всё ещё сохранились, и именно на них я взяла тем днём в магазине овощи, хлеб и самый дешёвый кофе. Голод играл злую шутку. Вернувшись домой, почистила и пожарила картошку с луком, в отдельной сковороде - отваренные шампиньоны в сметане. Не очень это весело - обедать в одиночестве, но компанию мне составить было некому. Так, жуя в одиночестве жареную картошку, я снова услышала из коридора разборки соседей. Чтоб отвлечься от этого, включила на ноутбуке фильм "Таинственный поезд" Джима Джармуша, который пересматривала пару раз в минуты неуютного молчания. Нужно было думать, как жить дальше. В моём кошельке имелось одиннадцать с половиной тысяч. Что это дало бы? Я могла сесть в поезд и уехать в любом направлении в пределах нашей сраной страны. Другой вопрос: "Где я кому-то могу быть нужна?". Саше в Питере? Нет. Я пару раз пыталась позвонить ей, но оба номера, о которых мне было известно, не отвечали. Из "контакта" она удалилась, действующий номер телефона я не знала, ни номеров её родственников, знакомых. Вариант с Сашей и Питером виделся настолько же нелепым, как пробовать вновь поступить в Литинститут.

Я попробовала вновь сесть и что-то написать. Выплеснуть внутреннюю боль, агрессию, но даже тем днём, когда меня настолько рвало изнутри, открыв чистый вордовский файл, я около часа просидела, не выудив из себя ни единого слова. Ни слова, ни мысли, ни нормальной формулировки. Неприятно это - видеть, как рассеиваются, разрыхляются собственные мечты. Сравнимо с тем, как если осознанно отпустить человека, зная, что умрёшь. Именно так я отпустила всех тех, кем дорожила - отца, Климта, Сашу. Маму. В моём пространстве никого не оставалось. Никого, ничего. Только я и мои кошмары. А может, другим просто не было среди них места? Так или иначе, я понимала, что деньги с неба не упадут. Нужно было искать пути заработка. Твёрдо настроилась на это, но, пообедав и вымыв посуду, снова взяла книгу и провалилась в другой мир. Другой формально. На этот раз это была "Фактотум" Чарльза Буковски, а мир там абсолютно реален. Гиперреален.