20 лет

– Было такое, - отмахнулась я.
– А что?

– На что были похожи эти чувства? Именно в ранний период влюблённости.

Я попыталась вспомнить. То время, когда я только-только осознала, что влюблена в Климта, из памяти напрочь стиралось.

– Я была влюблена в лучшего друга, поэтому сложно сказать, на что конкретно это походило. Рядом с ним мне было тепло, расставаться не хотелось, хотелось как можно больше говорить, видеть его, чувствовать запах. Ощущение чего - то лёгкого, неуловимого.

– Я почему спрашиваю - просто сама никогда ничего подобного не испытывала и знать - не знаю, что происходит с человеком, когда он находится на эпогее так называемой любви. Ладно, извини за вопрос, за любопытство. Это вообще, может, к истории никакого отношения не имеет. Я говорила, что моей средней сестре - восемнадцать. Сложный возраст, да и сама Дашка по характеру из нас троих самая сложная. Мы неплохо с ней ладим, но что у неё в голове - я так и не сумела за восемнадцать лет понять. Она ушла из школы после девятого класса, сказала, что не потянет ЕГЭ, поступила учиться на парикмахера - так, ради какой-то специальности, ничем конкретным не увлекается. Никогда ничем дополнительно, кроме учёбы, не занималась. Походила полгода в художку - бросила, мама пыталась на танцы её записать - бесполезно. Мы всё ждали, когда в ней естественным путём проснётся тяга к чему-либо, но тщетно. Может, и есть у неё какая-то мечта, какое-то желаемое дело, но в таком случае, выходит, что она профессионально его скрывает. Смотрит аниме, как и многие её ровесницы, играет в игрушки на планшете, постоянно зависает в социальных сетях, книг не читает, иногда гуляет с подругами. Наверно, это болезнь поколения, не знаю. Пару месяцев назад рассталась с парнем, иначе говоря, он её кинул. Расставание переживала очень болезненно, они встречались около двух лет, причем отношения эти выходили за рамки поцелуев и посиделок на лавочке. Мы в семье даже в какой-то степени вздохнули с облегчением, когда они расстались, мутный был парень. Не очень приятные будил чувства. Дашка, конечно, страдала. Вечно ревела, видеть никого не хотела - стандартное поведение брошенной девушки, но со временем рана затянулась, она стала спокойнее, по отношению с нами стала вести себя более открыто, более тепло. Правда, недолго. Уже через два месяца нашла другого. Артёмом зовут этого парня. В первую встречу произвёл положительное впечатление - общительный, рассуждает не по возрасту умно, спортом занимается, сразу показал, что к Дашке у него серьёзные намерения - с родителями познакомил, с бабушкой. Я была рада за неё, искренне рада. Но что меня смутило - не прошло и трёх недель, как они уже стали спать - напрямую этого, конечно, никто из них не говорил, но то было ясно из разговоров с сестрой, из её поведения. Казалось, грустный опыт с прежним парнем ещё долго не позволит ей лечь в постель к кому-то, а нет. Всё повторялось. Я не пыталась и не пытаюсь чему-то учить её, у меня и прав на это нет, этим родители должны заниматься, но отцу похер, а маму она не слушает. Считает себя взрослой, самостоятельной личностью. Ну да, девятнадцатый год - нелепо запрещать вести половую жизнь, да и как это сделать? В общем, когда это всплыло - тревогу бить никто не стал. Может, действительно такая сильная любовь? По крайней мере, на тот момент встревать в эти отношения никто не спешил. Даша светилась от счастья, всё пела песни о том, какой Артём хороший, какой заботливый и внимательный, как он боится её потерять. Единственное, что смущало - его чрезмерная ревность. Он знал насчёт её прежних отношений, и при любой возможности старался что-то выпытать, поддеть, упрекнуть. Меня это насторожило, помню, сказала ей, что если он уже так себя ведёт - это плохо, стоит взглянуть на нашего отца - собственника и на то, чем это грозит ей в будущем. В ответ она сказала: "Нет, это другое, он ведь не пытается подловить меня на измене, а просто волнуется, что я по-прежнему думаю о прошлом, что чувства те не до конца угасли". "А они угасли?" - добавила я, Дашка кивнула. Весь май и июнь они провели вместе. Или она сидела у него сутра до вечера, или он у нас. Мама сама чуть ли не влюбилась в этого парня - её типаж, что говорить. Отец тоже слова плохого об Артёме сказать не мог, Оля только его невзлюбила. Почему? Объяснить не могла. Сказала лишь, что сразу не понравился. В остальном же всё было идеально. А в последние дни Дашка вообще перестала появляться дома. Незаметно по утрам уходила, возвращалась, когда все спали. Дня четыре мы её не видели. А позавчера ночью мама решила встретить Дашку, поговорить с ней о том, что некрасиво перед родителями Артёма четыре дня подряд до полуночи сидеть в гостях, не стоит ей портить о себе впечатление. Я той ночью легла спать, как обычно, ждать сестру и присутствовать при их разговоре с мамой было глупо, но на следующее утро мама вошла ко мне в комнату с непониманием на лице. Спрашиваю: "Что случилось?", она мне: "Что у нас с Дашей происходит?". Говорю: "В смысле? А что с ней происходит?". "Она вся синяя. Ноги, задница, руки в свежих кровоподтёках. Под подбородком уже желтеющий синяк, над губой синева, у глаза тоже жёлто всё. Говорит, они с Артёмом так бесятся. Но что за бред? Чтоб такие синяки наставить, надо намеренно избить человека. Ходит, как лохудра в лосинах и его майке - чтоб следов от побоев видно не было. Голова грязная, раньше каждый день мылась, а в эти дни, получается, специально из дома быстрее сбегала, в ванную даже не заходила, чтоб с нами не встречаться". Я слабонервная, поэтому меня от услышанного сразу затрясло, да и какой ещё могла быть реакция? В голове не укладывалось произошедшее. Мама говорит: "Артём придёт к нам сегодня, буду с ним разговаривать. Отца пока расстраивать не стану, вернётся из рейса, сам всё увидит". Проснувшись, Дашка сразу побежала в ванную, помылась, вышла опять в своих лосинах, в халате тёплом, мы поздоровались. Синяки на лице действительно были нехилые, она тут же начала оправдываться: "Я ударилась". Лезть я не стала, забрасывать её расспросами, мне и смотреть-то в её сторону было больно. Весь день она просидела в своей комнате, вышла только часа в три поесть, чай попить - всё. Я сомневалась в том, что Артём действительно посмеет явиться к нам, думала, струсит, но нет, к пяти часам, как и обещалось, пришёл. Представить себе не могла, как он отмажется, как загладит вину за Дашку. Когда они втроём ушли в комнату разговаривать, меня и Олю трясло. Однако разговор был непродолжительным. Покинув комнату, мама показалась на кухне снова с округлёнными глазами. "Ну что?

– спрашиваю.
– Что говорит?". "Говорит, что Даша сама попросила её избить, - пролепетала она с написанным на лице сомнением.
– Хотела один раз попробовать". Я, разумеется, в эту брехню не поверила. Как поверить в то, что твоя сестра имеет садомазохистские наклонности? Она с детства была ласковым ребёнком, постоянно лезла обниматься, откуда у неё могут быть склонности к насилию? Маме говорю: "Что думаешь об этом?", а она мне: "Я понятия не имею. Или я отстала от жизни, или абсолютно не знаю своих детей". К часам семи она приготовила голубцы, позвала к столу Дашу с Артёмом. Никогда не попадала в более неловкую ситуацию: сидела напротив этого урода и не могла поднять глаза. А самое удивительное то, что мне вдруг даже стало их жаль, представляешь? Поразительно. После ужина они смотрели в обнимку телевизор в зале, периодически целовались. Некрасиво было - да, я не понимала, к чему эта демонстрация чувств, никогда раньше в присутствии семьи Дашка себе такого не позволяла, а мне с какого-то фига было их жалко. Когда Артём ушёл, мама сразу же обрушила на Дашку обвинения в распущенности, испорченности, заявила, что не позволит устраивать дома притон, так как у неё растёт младшая дочь, которой ещё рано видеть подобные сцены любви и их последствия. Та разревелась, обиделась, сказала, что мама ничего не понимает. Да, мама действительно ничего не понимает, и я не понимаю. Той же ночью я накатала сообщение Артёму, дословно уже не воспроизведу, но смысл был в том, что он последняя тварь, раз сумел избить девушку - неважно при каких обстоятельствах: попросила она или нет. Сам факт делает его свиньёй. На что этот парень ответил: "Ты не права. Я не избиваю твою сестру, я люблю её и хочу, чтоб она была счастлива. Я никогда не стал бы просто так поднимать на неё руку". Удивительная получается ситуация: человек ходит с синяками, причём если бы то были следы экспериментального секса, то синяки находились бы лишь на теле, но у неё и лицо синее. Можно было б сделать вывод, что это последствия жестоких побоев, но стала бы Даша защищать Артёма, целоваться с ним на наших глазах, избив он её не в порыве страсти по просьбе, а на почве ревности? Продолжила бы она ездить к нему? Отцу говорить о том, что случилось, мама не стала. Самому ему было безразлично ни то, откуда у Дашки синяки (он даже не заметил их), ни то, где она пропадает целыми днями. В общем, я не знаю, что думать. Пересилить себя и попытаться поговорить с сестрой на эту тему не получается. Да и что она скажет? То же, что и маме. Дома её по-прежнему не бывает, синяки желтеют, Артём больше к нам не приходит. Что у них там за отношения, чем они занимаются целыми днями у него в квартире, мне представить тошно. Ужаснее всего во всей этой ситуации то, что она всех нас оттолкнула от себя. Я понимаю, что любовь, чувства (это в лучшем случае, конечно), но нас для неё больше не существует. До отношений с Артёмом такого не было. Я понять не могу, что с ней происходит. Им по восемнадцать лет, возраст, когда говорить о серьёзных чувствах, наверно, рано. Всё может измениться и через месяц, и через неделю, тем более если началось так бурно. Что станет с Дашкой, если Артём наиграется и кинет её? Может, так, конечно, было б лучше, но я бы умерла. В общем, не знаю, как вести себя. Грустно смотреть на происходящее.

Я долго молчала, пытаясь уложить эмоции, переварить услышанное, потому что ситуация была явно не ординарной. Собраться с мыслями не получалось.

– А что сложнее принять: то, что у твоей сестры садомазохистские отклонения или же то, что она настолько одинока?

Надя тоже долго не говорила. Шла, глядя под ноги.

– Наверное, второй вариант, - наконец прошептала она, не поднимая взгляда.
– Мне страшно за её будущее. Я готова смириться с озабоченностью, но представить, что она цепляется за человека, который её избивает, лишь для того, чтоб не чувствовать себя одной - что тут скажешь?

До остановки мы дошли молча. Я понимала, что мои слова вряд ли были способны чем-то помочь. Да и не ради поддержки затевался разговор. Здесь подсказку могло дать только время. Время и сама Даша. Надя знала это, и думаю, той же ночью решилась на беседу с сестрой. Хотя...кто знает. В любом случае она не вышла в следующую смену, а Татьяна заявила, что этот человек уволился по собственному желанию. Что там было дальше в истории Нади, я на тот момент не знала. Жуткая ситуация. Я долго думала об этом, долго пыталась понять суть, но пришла к тому, что не существовало в этой ситуации сути. Существовало подобие семьи, существовало одиночество, существовала психическая травма. Какая - этого мне никогда не узнать, но хотелось поговорить с этой Дашей. О чём она молчала? О чём молчат все эти юные девушки, которых избивают такие вот возлюбленные?

17 глава

Испытательный недельный срок от Татьяны я всё-таки выдержала, меня не уволили. И того я держалась на плаву уже более десяти смен. Не скажу, что привыкла, что стала чувствовать себя среди людей более раскрепощённой, нет. Да и физически было тяжело находиться по пятнадцать часов в день на ногах, болели спина, руки. В выходные дни я читала книги, практически не выходя из дома. Питалась бутербродами из хлеба и масла, яйцами. Изредка жарила картошку с луком. За тот период жизни заметно похудела - джинсы болтались на тазовых костях, щёки впали, тощие руки удавалось спрятать за широкими футболками. О маме, о Кирилле старалась не думать. Впала в какой-то духовный застой. Совершенно ничего не чувствовала, ко всему рождалось тупое, бессмысленное безразличие. Как с ним бороться, не знала, да и нужно ли было? Стоило дать волю чувствам, как тут же расклеюсь - это я понимала. Пару раз звонил Кирилл, спрашивал, почему не прихожу в гости, признавался, что скучает. На вопрос: "Как дела дома?" отвечал с радостью: "Всё хорошо. Папа с мамой не ругаются". Этого мне было достаточно, чтоб быть за него спокойной. О большем я не мечтала, поэтому вопросы из разряда: "Спрашивает ли мама обо мне?" или "Не хочет ли мама, чтоб я вернулась?" ни разу не осмелилась задать. Если в их семье настал мир, то незачем тормошить его. Незачем вмешиваться. Я осталась в стороне.

Может, не так уж и плоха была моя новая жизнь - я никому не мешала, мне никто не мешал. Лишь вернувшиеся ночные кошмары по-прежнему не давали спать крепким, беспробудным восьмичасовым сном, оттого я старалась ложиться как можно позднее, вставать как можно раньше, отчего мало высыпалась. Это тоже здорово сказывалось и на внешнем виде, и на моей рабочей заторможенности, но Татьяна смирилась и если и запугивала увольнением, то чаще всего оттого, что я была неразговорчива или холодна с клиентами. А как быть тёплой с людьми, смотрящими на тебя, как на грязь?

Как-то возвращаясь ночью после смены домой, столкнулась с ситуацией, от которой у чувствительного человека волосы встали б дыбом. В двенадцать - час ночи провинциальные города вымирают. Улицы пустеют, машин не видно, ни тебе компаний у подъездов, ни занятых лавочек в парке. Народ собирается разве что у пивных заведений, кинотеатров, клубов, баров - чаще всего это так называемая элита города. Мажористые мальчики-студенты, приехавшие "потусить" со стильными, дорого одетыми девочками. Но плюс у этой категории имелся - они казались безобидными. По крайней мере среди такого цветника вряд ли кто-то обратил бы внимание на проходившую мимо меня, поэтому я не опасалась приставаний, подкатов и всего подобного. Единственный страх опасности внушал общажный подъезд. Вот там частенько зависали то алкаши, то группы матерившихся подростков, то малолетние обжимающиеся парочки.

Той ночью, о которой рассказываю, войдя за двери подъезда, я сразу уловила странное шуршание на верхнем этаже. Сначала подумала выйти, переждать на площадке возле дома, но спать хотелось дико, поэтому осторожно стала подниматься. На лестнице между вторым и третьем этажами стало слышно, как кто-то громкими шагами набегу понёсся вниз. Тело сковало холодом, но, увидев пятнадцати-четырнадцатилетнего подростка, прикрывавшего спортивной олимпийкой лицо, я с облегчением выдохнула, уступив проход. Поднялась на этаж, огляделась по сторонам. На лестнице, ведущей выше, лежала пёстрая кошка. Лежала в неестественной позе: на боку, мордочка запрокинута назад. Меня снова затрясло. Поднявшись ближе и сообразив, что к чему, ощутила, как стало мутить. Задняя часть кошки от конца спины, ниже хвоста плюс лапки были покрыты голой кожей, вокруг - кровь, на стене - брызги белой, склизкой жидкости. В горле застрял ком.

В панике не зная, что делать, я быстро сбежала к двери, открыла замок, ещё один, вошла в комнату, бросила сумку в угол, стянула с кровати покрывало, снова выскочила в подъезд. Удивительно, но кошка дышала. Дышала и даже чуть приоткрыла глаза. Наверно, она была не прочь встретить в тот момент смерть. Умереть в этом запахе крови и спермы малолетнего ублюдка, но она выжила. И тут во мне прорвало то, что держалось закупоренным на протяжении предыдущих недель. Хотелось кричать, выть от боли, хотелось догнать этого сопляка, разбить ему лицо, разбить голову, хотелось раствориться в воздухе, ничего не чувствовать, ничего не знать. Не понимать. Дрожащими руками я приподняла кошку, уложила её на покрывало, завернула и, крепко держа у груди, забрала к себе. Что делать? Как помочь? Понятно, что бедолага испытывала болевой шок и, конечно, её сразу нужно было везти в больницу, но ветлечебница работала не круглосуточно, поэтому до утра я ничего не могла сделать. Она дышала, но я опасалась, что восемь часов ей не продержаться. Никакого обезболевающего у меня не было. Максимум, чем я могла в те минуты помочь - обеспечить кошку спокойствием. Всё. Остальное зависело от природы, от организма, от времени. С огромным желанием разреветься я молча вытирала влажной тряпкой кровь. Киска не двигалась, а через час - полтора уснула. Дыхание стало более размеренным, не таким прерывистым, не таким тяжёлым. Я дала себе слово, что если она выживет, никогда не пройду мимо бездомного животного. Мимо больного животного.

За ночь не удалось сомкнуть глаз. Читала сидя на кровати Харуки Мураками, выпила несколько бокалов кофе, посмотрела в тысячный раз "Норвежский лес", периодически поглаживая бедолагу, проверяя, дышит ли она. Не знаю, что нам помогло, но всё обошлось. К шести часам утра Бусинка (как я её после назвала за большие изумрудные глаза) проснулась. Слабость не отпускала, но она стала потихоньку двигаться. Медленно вылезла из-под покрывала, поджав под себя лапы, устроилась на другом от меня крае кровати. На радостях порывшись в полупустом холодильнике, я нашла остатки питьевого вишнёвого йогурта, две сосиски, которые стремительно нарезала и на плоской тарелке положила перед кошкой. Понюхав, она съела два - три кусочка, к йогурту не притронулась. Я была счастлива. Самое страшное осталось позади. Хотелось верить, что со временем она забудет о случившемся, что к ней вернётся спокойствие, доверие к людям. Хотя никто из нас этого не заслуживает. Никто. Человек низок, считая своё положение в мире выше положения животного. Кто это сказал? Кто позволил нам думать, что не мы находимся под опекой природы, а природа под нашей зависимостью? Кто позволил думать, что природа обделила животных душой? Она есть, и она чиста, а мы то и дело плюём в неё.

К девяти часа утрам я вызвала такси до больницы. Не самое лучшее решение, наверно, было после пережитого кошкой стресса тормошить её поездкой в закрытой спортивной сумке, но нужно было удостовериться, что тот уродец не навредил ей. Так как в больницу мы попали не по записи, часа три прождали свободное окно, а когда наконец оказались в кабинете у врача с рассказом о случившемся, Дарья Алексеевна, как её звали, призналась, что такое происходит сплошь и рядом. Что за десятилетний опыт её работы к ней приходило человек двадцать с изнасилованными кошками.