52 Гц

— Хочу, — уверенно сказал Майкл, застилая полированную поверхность стола газетами, и переставляя на них горшки со всех подоконников. — И лейку захвати, я забыл! — крикнул он, когда Винсент скрылся в направлении кухни.

Закатав рукава, он оглядел цветы, повертел их перед собой. Кое-кто был уже в плачевном состоянии. У мандарина поблекли листья, у розы торчали засохшие молодые побеги, так и не ставшие новыми листьями. Острые листья юкки вяло смотрели вниз, отваливались, если их тронуть. Тоже живые, тоже страдают. Этот маленький сад был здесь любимцем — ему радовались, о нем заботились. Поливали, опрыскивали, капали в него удобрения. А теперь он медленно загибался, стоя под горячим солнцем в сухой земле.

Майкл вытащил телефон, набрал номер Эммы.

— Мам! Привет. Нужен твой профессиональный совет. Вот у меня есть юкка — или нет, это драцена?.. Так, сначала напомни мне, чем они отличаются? …Ага. Это все-таки юкка. Как там за ней ухаживать?..

В дверях появился Винсент с пластиковой лейкой и белой кружкой. Майкл знаками изобразил, что ему нужно что-то, на чем писать — и чем записывать.

— Да-да, я пишу, — сказал он в трубку. Заглянул в пустую кружку, с упреком посмотрел на Винсента, протянул ему. То набулькал вина примерно на треть, Майкл знаками показал, что хватит. — Ясно. Понял, — сказал он. — А если у бегонии листья кукожатся — это плохо?..

Пока он выспрашивал у Эммы, что делать, Винсент сидел на диване, смотрел на него — как он переставлял горшки с места на место, сортируя цветы по степени проблемности, как тыкал пальцами в землю, проверяя влажность, и заглядывал в дренажные отверстия, проверяя, как разрослись корни. Смотрел и по глотку пил вино.

Попрощавшись с матерью, Майкл перебрал несколько листов заметок, решая, с чего начать. Поставил перед собой розу.

— Я не должен был лезть в ваши отношения, — сказал он, вытряхивая из горшка цветок с комом земли, оплетенным паутиной белых корней. — Мне нужно было уйти раньше, не мучать вас. Я вел себя, как свинья, с тобой особенно.

— Знаешь, я ведь тоже пытался, — невпопад сказал Винсент, глядя на него. — И рисовать, и писать. Открыть в себе какой-то талант. И не мог. У меня выходило плохо, я сам видел. Бездарно. Я думал, что со временем станет лучше. Но лучше не становилось, — вздохнул он. — Ни через год, ни через два. Можно быть замечательным человеком — и бездарным творцом. И хуже всего — понимать это.

— Да я до сих пор не уверен, что у меня есть талант, — подхватил Майкл, с энтузиазмом переключаясь на новую тему.

— У тебя есть, — негромко сказал Винсент. — У тебя есть… Мне нравятся твои работы. Особенно те, где ты играешь людей, с которыми не хотелось бы столкнуться в ночном переулке. Знаешь, какую я считаю твоей самой лучшей?..

Майкл промычал что-то вопросительно-утвердительное, давая понять, что слушает.

— Адам Дарлинг, — тихо сказал Винсент.

Майкл глянул на него исподлобья, горстями засыпая землю в горшок попросторнее, откуда пришлось вынуть засохшее деревце, чтобы пересадить розу.

— Не самый популярный выбор, — сказал Майкл. — Его мало кто любит. По-моему, Эрик у меня вышел лучше.

— Эрик хорош, — согласился Винсент. — Но Адам сложнее. Знаешь, когда его убивают, когда он понимает, что сейчас умрет — в его глазах видно, что умирает сейчас не человек, осознавший свои преступления — а ребенок. Ребенок, который не понимает, почему взрослые опять делают ему больно. Он умирает без надежды, без помощи, без капли сочувствия к себе. И это страшно, понимаешь?

— Он похищал детей, — сказал Майкл, бросая на него быстрые взгляды. — Он маньяк.

— Он был болен, — сказал Винсент, глубоко вздохнув. — Я пересматривал фильм несколько раз. И я каждый раз поражался, как тонко ты это делаешь, эту разницу в пластике, мимике, даже в улыбке. Как у тебя получается то подросток во взрослом теле, который кое-как с ним справляется, то жестокий мужчина — то мальчишка, который совсем не понимает, что с ним происходит. Знаешь… — как-то горько начал он и остановился.

Поднялся, подошел к столу, зачем-то подвигал горшки с места на место, будто хотел занять руки.

— Знаешь, почему Эрик — не самая выдающаяся роль? — спросил он. Начал машинально сгребать в кучу сухие листья, которые нащипал Майкл. — Потому что Эрик — это ты. Легко играть, когда у тебя прекрасный сценарий, глубокая роль, и все, что тебе нужно — это налить себя в нее, как в колодец, углубить там, где уже намечено, найти новое, где тебе положили разметку. Хотел бы я посмотреть, — с нажимом сказал Винсент, не поднимая глаз, — что ты сделаешь, если тебе дать ужасный сценарий, отвратительные диалоги, плоскую роль, самого худшего режиссера в мире — хотел бы я посмотреть, что ты сделаешь с этим. Как ты сумеешь раскрыться не в тепличных условиях, а там, где тебе действительно нужно работать. Как бы ты нашел глубину. Как бы ты сделал характер.

— Посмотри на мою жизнь, — посоветовал Майкл. — Сценарий — говно, режиссер в запое. Любовная линия — отвалилась.

— Это мне надо было уйти, — негромко сказал Винсент, формируя из кучки листьев аккуратный кружок. — Оставить вас вдвоем. Вы должны были быть вместе. Надо было просто отпустить его к тебе, но я почему-то не мог…

— Почему-то не мог! — насмешливо повторил Майкл. — И правда, почему это ты не мог отпустить человека, который прожил с тобой столько лет?..

— Я должен был найти в себе силы! — вдруг взвился тот. — Если он сам не мог — оттолкнуть его! Порвать с ним! Раз ваша безумная страсть оказалась сильнее меня, надо было давно все!..

Он вдруг широким, отчаянным жестом сбросил горшки на пол. Они грохнулись грязной кучей, распавшись на черепки, засыпав паркет землей. Сломанные стебли и листья замерли в черной земле, как обрывки мятой зеленой бумаги. Майкл метнулся мимо стола, схватил Винсента за руки, удержал за запястья.

— Ты что творишь?.. — спросил он. — Они-то в чем виноваты?..

Винсент, тяжело дыша, кусал губы, сжимая и разжимая скрюченные пальцы.

— Хочешь мне врезать?.. — с надеждой спросил Майкл, пытаясь поймать его взгляд. — Ну, хоть разочек?.. Сразу легче станет. Давай, а?.. Ты же знаешь, что я виноват.

Винсент вырвался, яростно глядя на Майкла.

— Хватит! — потребовал он. — Оставь это! Ты виноват только в том, что дурак, но я — нет! Я приспосабливался… Никого не хотел обижать. Никому не хотел делать зла! Ты таков, каков есть, Майкл, ты не можешь иначе, но я — мог! Я старше тебя!

— И что, маразм у тебя начался раньше? — добродушно спросил Майкл. — Хватит, тебе не в чем себя винить. Ты хотел сделать правильно. Сделать лучше. Ты даже мне хотел сделать лучше — думаешь, я тебе такого хотел?.. Да я тебя ненавидел.