99942
Шрифт:
– Интересно, – тихо сказал Диман, думая, о проскочившей между полушариями пуле и о шансах владельца полушарий лично узнать об этом.
– А я бы выразился, как Сорви-голова: "изумительно"!… – Врач осёкся, возбуждение схлынуло, а лицо сделалось серьёзным, даже немного опечаленным. – Изумительно с точки зрения медицины и литературы, разумеется.
– Я понял, – кивнул друг Максима.
– И когда я говорю о везении, я говорю о ряде факторов. Всё имеет значение, и то, что пуля скользнула между полушариями. И то, что у Максима достаточно толстая лобная кость… знаете, пистолеты имеют весьма выраженный останавливающий момент, то есть энергия пули максимально передаётся
Этой беседы не было. Максим придумал диалог Димана и доктора, придумал во время реабилитации, после изучения информации по схожим случаям и разговоров с врачом. Повесть Луи Буссенара принёс в палату длительного ухода коллега Пономарёв; смешно, но Игорёк даже не читал "Капитана Сорви-голова", но уверял, что книга "вставит, моя выбирала, а она чтец со стажем, ничего не пропускает, даже инструкции от корки до корки вычитывает".
Да, Диман не беседовал с доктором, но он навестил Максима – и это являлось единственно важной для "истории" правдой.
Диман сидел у кровати. Прямая спина. Сжатые "в булаву" руки. Задумчивый взгляд. Неловкость, навеянная выветрившей слова долгой разлукой.
Что говорил его друг, какие случаи из прошлого вспоминал? Что бы вспомнил Максим на его месте?
Многое…
– А помнишь, друг, санаторий? Знатно отдохнули, верно? Лучший отдых: с утра процедуры, в обед пиво на пирсе, вечером кулинарная программа по телеку, водка, пиво на балконе. Ты читал "Так сказал Заратустра", а я – какую-то хрень. И вроде не всё гладко было, по бабам загонялись, кому-то звонили, но – душевно, на двоих. Круто было. И грустно – сейчас. Это была та точка невозврата, о которой мы будем вспоминать, присваивая ей статус идеального отдыха. Боже, какими уродливыми созданиями мы стали. Презираем друзей, ищем в них пороки, злимся на них…
– А Рыжую, помнишь? Парикмахершу… ну ты понял, ещё бы не помнил! Ты тогда только учебку закончил, кажется. А тут новая знакомая, новая хата – Людка к своей подруге нас притащила. На сколько годков Рыжая тебя старше была? А, не важно. Порядочно старше, сынуля у неё бегал уже. А мы молодые, что нам? Кухня есть, водка куплена, закусь имеется. С хаты на хату жили, пока своими не обзавелись. Добре посидели тогда, я Пшика домой волок чуть ли не на плечах, лифт, собака, изгадил и Людке платье… А тебя на улице спохватился, о-опа – нет Димана. Людка есть, а Димана нет. У Рыжей остался, красава. Как мы тебя, друг, потом подкалывали? Отчим? Тёткофил? Шутили, конечно, Рыжая – ух какая была, завидовали тебе просто…
– А как ты свои билеты в театр мне отдал? Дорогие билеты, помню, хрен достанешь. Но подарил, чуть ли не силой впихнул – "Аньку своди", сказал. Я и сводил, только встречаться мы начали. И что-то изменилось, мелочь, но… спасибо, друг.
– А помнишь, Диман…
7
В паутине сновидений гулял сквозняк. Он нёс голоса… или один голос, но всё более громкий и настойчивый. Голос-ветер. Ветер-голос.
– Максим, ты меня слышишь? Возвращайся, сынок.
Времени почти не осталось. Он лихорадочно открывал двери, бежал по коридорам, прыгал
из воспоминания в вымысел, из заснеженных комнат в говорливую пустоту залов, из холода содеянного в теплоту родных рук…Спустя две недели после полученных травм Максим стал выходить из комы. Перемены обнадёживали. Появилась реакция на внешние раздражители, оживились сердце и сосуды. Иногда он открывал глаза, шевелил пальцами.
– У Максима прослеживается положительная динамика, – сказал врач. – У него достаточно сил, чтобы бороться и победить.
И Максим победил. Нашёл нужную дверь.
– Афазии, нарушения речи, не наблюдается. Это первая хорошая новость, – сказал доктор.
– А вторая? – спросил Максим. Вчера утром он пришёл в сознание, пошевелил ногами и обвёл палату ясным взглядом. – Или их больше двух?
Под халатом врача пестрела гавайская рубашка спорной цветовой гаммы, в которой преобладал розовый – такой цвет более подходит поросятам или отравившимся угарным газом.
– Их много и все начинаются со слов "вы сможете". Например, вы сможете ходить, но на это уёдёт какое-то время.
– Сколько?
– На полную реабилитацию может понадобиться год, иногда больше. Но вы молоды и хорошо развиты, так что процесс ускорится. Здесь всё зависит от вас.
– На что это будет похоже? – спросил Максим.
– Реабилитация? Буду честным, в восстановлении мало приятного, кроме самого факта восстановления. Вам предстоит та ещё пытка, в чистилище обзавидуются.
– Вы умеете обнадёжить.
Доктор улыбнулся.
– Я пытался раскрепостить.
– Вам удалось.
Врач что-то записал в простом блокноте с перекидными страницами. Необычной была ручка, Максим видел такие раньше. Умный гаджет, синхронизирующийся со смартфоном через "bluetooth" и мгновенно оцифровывающий записи на бумаге.
– А пробелы в памяти? Они исчезнут?
– Трудно сказать.
Максим не дал доктору развернуть ответ.
– Кто-нибудь сообщил моей матери?
– Она ещё не знает. Вчера её не было, а звонить я не стал. Подумал, вы сами захотите…
– Хорошо. Спасибо. Можно вопрос?
– Конечно.
Максим улыбнулся:
– Пока я спал, врачей обязали носить "гавайки"?
Физиотерапией он занялся через три дня. Тело противилось нагрузкам, занятия изматывали и опустошали, после них на Максима снова планировал чёрный и красный снег. Боль нашла его во сне по имени Реальность. Доктор прописал болеутоляющие, которые вызывали эйфорию. Несколько раз он разговаривал с матерью, вальсируя в объятиях наркотика.
– В тебя стреляли, Максим. Кто это сделал?
– Понятия не имею, – отвечал Максим, ощупывая шрам на лбу. – Знаю лишь то, что он оказался недостаточно точным.
– Это не смешно…
– Извини.
Он много думал о покушении, о человеке, который стрелял в него в туалете института Склифосовского, о пропавшем Булгарине, о раненом Казанцеве, о расследовании, которое передали кому-то другому и, скорей всего, прекратили.
С каждым днём он становился всё безжалостнее – к себе, к своему ленивому телу. Ему предстояло много дел, и он торопился. Упорство было скупо на плоды, выносливость и сила возвращались очень медленно и тяжело, через стиснутые зубы и проклятия. Занятие за занятием.