99942

– Почему вы говорите только сейчас, ведь если… нельзя же так…

– Мы даём ему обезболивающие. Пожалуйста, не волнуйтесь. Воды?

Женщина отстраняется от протянутого стакана, как от скальпеля.

– Обезболивающие, когда вы их назначили?

– Как только узнали о необходимости, после сканера. Не все пациенты в таком состоянии испытывают физическую боль, у некоторых физическая боль не активирует таламус и другие участки мозга. Установив контакт при помощи МРТ, мы спросили, чувствует ли он боль. И получили ответ: "да".

"Да", – повторяет про себя женщина. И ещё раз, и ещё, стараясь воскресить голос сына, представить, что ответ предназначается ей. Доктор продолжает говорить: о том, что сканирование мозга помогло выяснить, когда лучше мыть и кормить Максима, что… но женщина не слышит его слов.

Она слышит "Да, да, да…"

А потом – эта мысль, случайная, тёплая, вязкая: "Радость. Если есть боль, должна быть и радость". Похожая на сон, на невидимую паутину, на отсутствие боли. Физические неудобства напоминают о жизни, а радость – о детстве. "Возможно, ему снится наш дом, игрушка-карусель над кроваткой, его любимая".

Женщина берёт руку сына, шершавую после просушивания и невнимательную к материнской ласке, и говорит:

– Ты должен проснуться, сынок. Знаешь почему? Потому что мы так мало говорили за последние годы. Да, я звонила, но это не то… Как дела? Что делает Аня? На работе всё хорошо? Но я не говорила о нас, только о себе, даже спрашивая о твоей жизни… Я думала о себе, хотела узнать всё ли нормально, чтобы не переживать об этом. Волновалась лишь за свой комфорт, который поддержат простые ответы. После ухода твоего отца я так долго пыталась построить новую жизнь, что забыла о поддержании старой, с тобой… вернее только и делала, что просто поддерживала, но не развивала… Максим, я люблю тебя. Очень люблю. И если ты меня слышишь, вот сейчас… знай, когда ты проснёшься, мы поговорим. О нас. Обо всём, что произошло за эти годы. – Женщина поднялась, не замечая врача, не замечая делящих лицо слёз. – Только проснись, хорошо? Максим, слышишь? Открой глаза, и мы поговорим.

Она ждёт, будто её взгляд может вернуть его к нормальной жизни, поднять тяжёлые веки. Но они даже не колышутся, лишь простыня поднимается и опускается на волнах дыхания, а под линией роста волос, торчащих щетиной (их сбрили во время операции), ровнёхонько над переносицей краснеет шрам, похожий на ожог от рублёвой монеты.

– Я буду ждать. И я приду завтра, и послезавтра. И я очень надеюсь, что там, где ты находишься… ты не страдаешь… хоть иногда. Возвращайся, сынок, хорошо? Мне не хватает тебя.

На лице доктора проступает мрачная озабоченность.

– Я хотел бы сказать, если позволите?… – начинает он полушёпотом.

– Да?

– Я понимаю, что это ваш сын, и вы сделаете для него абсолютно всё, но… вы должны понимать…

– Я понимаю.

– Прошла неделя. И его состояние…

Слёзы уже высохли, женщина поворачивается к врачу.

– Доктор… не надо.

– Почему?

– Вы же сами сказали. Максим нас слышит.

***

Он слышал их.

Чтобы потом додумать и увидеть.

Так или иначе.

А пока он плутал из сна в сон.

Прошлое ничем не отличалось от будущего, а вымысел от реальности. Это были проплывающие перед глазами картинки. Это были бесчисленные коридоры и комнаты, иногда улицы и дворы, в которые он попадал из огромного вестибюля – главного сновидения.

Попадал, но всегда возвращался обратно. Чёрное озеро вынуждало нырять с головой, чтобы наполнить лёгкие для очередной дрёмы. Раз за разом.

И ещё…

В вестибюле и пограничных снах – там, где он временами слышал приглушённые голоса, там, где он выкрикивал ответы, – кружила боль. Чёрные и красные снежинки боли. Они попадали сюда по водостокам покалеченного тела, над которым Максим утратил контроль. Они сыпали из вентиляционных решёток незримого настоящего.

Они липли к коже.

И таяли.

Таяли…

3

Снег был сухим и рыхлым – проклятье снеговиков и любителей поиграть в снежки.

– Не лепится! – расстроилась Аня.

– Ещё бы, – ответил Максим. – Температуру видишь?

– Сколько?

– А вверх слабо посмотреть?

Аня подняла голову. Дисплей уличного термометра несколько секунд украшал фасад дома круглыми цифрами: "-20?С, 10:30", а потом кратность десяти предательски нарушила прошедшая минута: "10:31". Настоящее вечно стремится сломать прошлое.

– Мы идём?

– Погоди. Телефон. – Максим достал трезвонящий сотовый.

– Или такси вызвать? – предложила Аня, отряхивая с рукавиц непослушный снег.

Максим кивнул: "валяй".

Он не помнил, по какому поводу и к кому они собираются. На день рождения? Новоселье? Просто поболтать? К знакомым Ани? Её родителям? Его друзьям? Хотя, вряд ли… Когда в последний раз его звали в гости друзья детства? В кабак, разве что, да и то без Ани и без особых надежд, что он подтянется. "Постараюсь прийти" – не обещание, а лишь ни к чему не обязывающая вежливость. Сколько подобных приглашений он проигнорировал, прежде чем экран телефона стал забывать знакомые номера? Течение жизни обрело берега "дом – работа", в управлении появились новые приятели, знакомые, друзья… друзья?

Максим стянул зубами рукавицу, нажал "ответ", сунул сотовый под шапку и сказал:

– Привет, Диман. – Этот звонок и разговор он помнил, но сейчас у него был шанс что-то изменить, даже сказав старому другу простые слова: – Рад тебя слышать.

– Здоров, Макс. Извини, что отвлекаю. Проблема у меня, не к кому больше обратиться.

– Что случилось?

– Я в обезьяннике. Звонок вот разрешили.

Существовала ещё одна причина его отдаления от прошлого. Правда, в которой трудно признаться даже самому себе: они – друзья детства – ничем не могли быть ему полезны. Он им – да, а они ему… Паршивая правда.

Вероятность, которую можно проигнорировать.

"Не в этот раз. Не в этом сне".

– Понял. Сейчас приеду. – Максим поднял глаза на недоумевающую Аню. – Не волнуйся, друг, решим.

"Решим. Исправим. Главное – найти нужную дверь".

– Кто звонил? – насела Аня – Что ты решать поедешь?

Он не ответил. Спрятал сотовый в карман, надел рукавицу и повернулся лицом к многоэтажке. "-21?С, 10:41" – сообщал цифровой дисплей. Максим поёжился, зарылся подбородком в колючий шарф.