Агломерат

– Урядник Добрынин.

– Вахмистр Ермолаев, – ответил, козыряя, казак и широко улыбнулся. – Как я рад видеть вас, мужики.

Глава 10

Прежде чем направить скутер вслед ушедшему бронепоезду, я все-таки решил заехать на станцию. Честно, не знаю, что меня на это подвигло. Я отнюдь не горел желанием возвращаться на «место преступления», но необъяснимая сила потянула меня туда. Я развернул свой новый транспорт и вернулся на это кладбище. Прошелся по развалинам – что хотел найти, и сам не знаю. Но именно тогда я и увидел приближающийся поезд. Командир остатков разбитого нового мстинского блокпоста оказался всего лишь в звании урядника. Единственный выживший из командного состава, он гнал свой маленький эшелон с ранеными за бронепоездом: другого выбора у них не было.

Я описал уряднику ситуацию в Малой Вишере, и поезд двинулся дальше. У нас была одна надежда – бронепоезд еще в бою. Далекий гром канонады был тому подтверждением.

Мы зашли с урядником в купе проводника. Добрынин опустился на лавку и, преодолевая слабость, тихо сказал:

– Вахмистр, ты старше по званию, принимай командование. Как видишь, офицеров не осталось, я ранен, связи нет, положение на станциях неизвестно. Осталась одна надежда – бронепоезд. У нас двадцать раненых, им нужна срочная помощь.

– Постой. – Я наклонился к уряднику: – Ты же понимаешь, что сейчас наш поезд подойдет к полю боя. Даже если мы успеем предупредить своих, то одно-два попадания – и от нас мокрого места не останется.

Мои слова услышал заглянувший в купе санитар.

– У нас несколько «трехсотых» в крайне тяжелом состоянии, – вмешался он. – Им нужна операция. Оба наших врача погибли, если в течение часа раненым не помочь, то из двадцати останется десять. В бронепоезде их можно спасти – там два медвагона, около десятка врачей и тридцать санитаров.

– Хорошо, я принимаю командование, – сказал я, и в тот же миг урядник Добрынин, словно потеряв опору, завалился набок. Мы с санитаром подхватили его и уложили поудобнее. – Что у него?

– Осколочное, – коротко бросил санитар. – Ему тоже операция нужна, но он говорил, что, пока к бронепоезду не дойдем, командование не сложит.

– Понятно. – Я прошел на тепловоз к машинистам, поприветствовал их, представился и скомандовал: – А теперь – полный ход! Выходите на связь с бронепоездом каждые пять минут, пока не ответят, к черту радиомолчание! Где мы находимся?

– Скоро подойдем к станции Гряды, – ответил второй машинист. – Она считается пустой, укрепления и здания отсутствуют, по ходу движения поезда там не останавливаются, после нее Чудово Московское.

– Очень хорошо, на Грядах не останавливаться, скорость на максимум. И что со связью? Когда свяжетесь с командованием бронепоезда?

– Есть связь, – отозвался второй машинист. – Я только что настроился, позывной бронепоезда «Красный»; у нас рация с блокпоста, ее позывной «Четвертый контроль».

– Соединяй! – приказал я.

Через несколько секунд сквозь шипение и треск послышалось:

– «Красный» слушает, прием. С кем я разговариваю?

– «Четвертый контроль». – Я решил сразу ввести командира бронепоезда в курс дела. – Четвертый контроль уничтожен. У нас трофейный тепловоз и два вагона, идем за вами. Как понял меня, прием?

– Понял. Где вы находитесь? – Голос был ровным и показался мне даже равнодушным.

Я бросил взгляд на карту; машинист, который слышал наш разговор, указал на точку.

– Проходим седьмой контроль. У нас тут двадцать «трехсотых». Врачей нет, срочно нужна помощь. Как понял, прием?

– Понял тебя. Когда подойдете к восьмому контролю? Прием.

Я взглянул на машиниста. Тот показал на часы.

– Через тридцать минут будем у восьмого контроля. Мы сможем подойти к «Красному»? Как понял меня, прием? Как сможем подойти к вам?

– Колея заблокирована, ведем бой. Когда починим, двинемся дальше. Что ты предлагаешь? Прием.

– Нам нужно подойти к вам, у нас несколько «трехсотых» в крайне тяжелом, нужна помощь врачей. Мы идем как мишень, нам бы прикрытие, одну-две дрезины послать навстречу. Как понял меня, прием?

– Дрезины сожжены. – Голос в рации оставался неизменным. – Мне некого к тебе послать. Добирайтесь своим ходом. Когда подойдете на полкилометра, мы обеспечим прикрытие. Если сможете добраться, попробуйте пристыковаться. Как тебе такой вариант? Прием.

– Спасибо. Будем добираться сами. Вы, главное, нас прикройте при стыковке. Как понял меня, прием?

– Понял тебя хорошо, – холодно проскрипела рация. – Сделаем, что сможем, мы сами в тяжелом положении. Добирайтесь, будем ждать. До связи.

– До связи. – Машинисты выжидающе смотрели на меня. – Все слышали? Работайте!

– А если они сами заблокированы, – задал самый неприятный вопрос второй машинист, – как же мы... как они нас вытащат?

– Прикрытие они нам обеспечат. – Я сел на откидное сиденье за спиной машиниста и взял карту. – Не отвлекайтесь.

Станцию Гряды мы прошли быстро, никаких следов боя я не увидел. Никого, ни одного человека, просто заброшенный пост. Глядя на безжизненную даль, я невольно содрогнулся от своих старых воспоминаний. Я понял, что мне напоминает эта картина. Когда-то давно в моей жизни произошел странный случай. Моя память старалась гнать его из сознания, постоянно вытесняла, словно инородное тело, но забывался он медленно и плохо. И вот теперь, когда, мне казалось, я уже стер его из памяти, он снова всплыл.

Я тогда ехал по этой же дороге, только в Москву. В Питере у меня было много школьных друзей, к которым я иногда срывался на выходные. Такие поездки устраивались нечасто, но, если уж встречались, значит, шампанское рекой и отрыв на полную катушку. Именно в одной из таких поездок – мы тогда с Женькой, моим школьным товарищем, возвращались домой – и произошла эта история. Вернее, беседа. Билеты мы брали поздно, и поэтому обратные оказались очень неудобными. Утренний поезд выходит в шесть утра, а прибывает в Москву в два дня. Отдохнули мы славно, разумеется, не обошлось без тусовочных косяков, неожиданных проблем, терок с местными представителями рабочей интеллигенции и прочих прелестей. Мило это все. Теперь, конечно, стыдно за свои студенческие косяки, но тогда я мудро считал, что мне по возрасту положено делать глупости. О некоторых глупостях до сих пор неприятно вспоминать, но что правда, то правда.

Однако тогда я не задумывался о чем-то высоком, просто был студентом своей казавшейся безграничной страны. В общем, когда пришло время «Ч» после трех дней отрыва, состоялась официальная процедура прощания. После сотни объятий, поцелуев, всех видов рукопожатий и фраз типа «скоро все увидимся», «таким же составом соберемся», «мы будем по вам скучать», «пиши в аську» и так далее мы отправились в путь. В такси Женька вел себя, как ни странно, тихо, из ярого балагура и души компании он вдруг превратился в грустного, задумчивого и очень пьяного буку. Словно, облобызав кучу друзей и приятелей, он оставил им на память свое настроение. Всю дорогу пялился в окно, прижимая подаренную ему хозяином квартиры кадку с неизвестным раскидистым кустом. Я не знаю, зачем тот ему подарил это дерево, но Женька с радостным криком принял его и заявил, что всегда о таком мечтал. После того как мы в режиме полного молчания погрузились в поезд, Женька грустно сказал: