Альфа-женщина

– Понимаю: насмерть.

– У нее не было шансов. Кто видел наезд, не может об этом спокойно говорить. Я понимаю, что было страшно. За это не то что сажать, убивать надо! Сбить беременную женщину! На переходе! Но он же б… депутат! – голос Максима сорвался.

В этот момент к нему и подскочили две девицы:

– Извините, вы Максим Калиничев?

Я, видя, что его трясет, положила свою ладонь на его огненную руку и легонько ее сжала:

– Спокойнее.

– Да, что вы хотели? – Он поднял на девиц свои мертвые глаза.

– Э-э-э… автограф.

– Где?

Блондинка с готовностью распахнула джинсовую курточку:

– Вот здесь!

Максим нехотя взял протянутый ему маркер и широко расписался поверх алой надписи «I love Moskow». Блондинка завизжала от восторга, а рыженькая закричала:

– И мне, и мне! – И задрала свою футболку до подбородка.

– Где расписаться? – равнодушно спросил Максим, словно не замечая налитую девичью грудь с пикантной родинкой в форме сердечка.

– Вот здесь! – девчонка ткнула пальцем в кружевной лифчик, в завитушку, прикрывающую сосок.

– Хорошо, только никому не говорите. Уходите тихо. – Максим равнодушно испортил дорогое нижнее белье и вернул маркер блондинке.

– Господи, какое счастье! – застонали обе.

– Представляешь, сколько мне дадут за этот лифчик, когда я выставлю его на аукцион в Инете? – услышала я, когда они уходили.

– Лифчик, на котором расписался Калиничев!

Повизгивая от восторга, они исчезли в дверях кинотеатра. Мы с Максимом какое-то время молчали.

– Секс-символ, – вдруг горько сказал он. – А я просто трус. Я повел себя как трус, когда Катю убили… Удоев вышел из машины, говорят, от него сильно пахло спиртным. Он спросил: «Что с ней?», как будто не видел. А когда услышал, что после такого не выживают, сел в свой джип и уехал. Потом приехали менты. Сначала в бумагах все было, как надо. Я даже не забеспокоился. У меня случился шок, когда мне сказали, что дело о наезде закрыто. Во-первых, моя жена, мол, сама виновата. А во-вторых, у господина Удоева иммунитет. Депутатская неприкосновенность, которая распространяется в том числе и на уголовные дела. Запись с уличной видеокамеры пропала. Свидетели начали исчезать один за другим.

– Как так: исчезать?

– Да не убивал их никто, – махнул рукой Максим. – Просто менты прессовали. Протокол с места происшествия подменили другим. По нему получалось, что Катя переходила дорогу в неположенном месте. Я носился как угорелый. Уговаривал, упрашивал… Все отводили глаза. Кто я и кто Удоев? Бывший дипломат, депутат! Понимаете, если бы у меня тогда были деньги… А зачем они мне сейчас? Вот я и предлагаю их вам. За то, чтобы Удоев сел. Как, это вы сами придумайте. Хотите меня – берите меня. Господи, знали бы вы только, как мне стыдно! Я должен был его убить, – глухо сказал он. – Я должен был поступить как мужик. А я утерся и отошел. Говорят: время лечит. Ни хрена оно не лечит! А я… Я просто дерьмо.

– Вы ответили жизнью за жизнь. А не смертью. У вас недавно дочка родилась. И я считаю, что это правильно. Скажите, вы нарочно женились на дочке ректора Курбатова?

– Что значит нарочно?

– Готовились свести счеты.

– Случайность, – поморщился он. – Знаете, когда я Катю похоронил, мне как поперло! Позвали на главную роль в сериал. И – бац! Он бьет рейтинги! Бабы просто с ума сходят. Журналисты повалили. Один глянец, другой. А я – мертвый. Не понимаю: чего все от меня хотят? Режиссеру хамить начал. С продюсером сцепился. Слух пошел: Калиничев звезду дал. Выходит, цену себе знает. И посыпались предложения! Чем я хуже, тем ко мне лучше. Пиар просто накрыл. Мимо газетных киосков стал бояться ходить. Повсюду – мое лицо либо фамилия крупными буквами. Маразм какой-то! Достали меня! Я понял: народ любит, когда на него орут. Хамят ему. Когда наглеют. Поклонницы под окнами лагерь разбили. Как же! Молодой, богатый и холостой! Я прятался от них, в парике ходил. Мне бы поплакать в тишине, в одиночестве о Кате, а они под окнами серенады поют. Орут: «Максим! Максим!» Господи-и-и… – он закрыл ладонями лицо. – Что я только не делал. Одно время просто смерти искал. Сам сложнейшие трюки, без каскадеров выполнял… Думал – сорвусь в пропасть. Колесами меня раздавит. Везет же некоторым. А я как заговоренный. Желтая пресса слюной истекла: «Калиничев – супергерой!» Вот за что?

– Но ведь вы женились, – осторожно сказала я.

– Светлана до странности похожа на Катю. Внешне похожа, как потом выяснилось, по характеру она совсем другая. Я когда ее увидел, на время дар речи потерял. Они с подружкой в кафе пришли. А я за столиком сидел, закрывшись, как обычно, темными очками и газетой. Гляжу – Катя! Живая! Солнечный лучик в проходе, вся такая тонкая, светлая. Я замер: как бы не спугнуть. Они сели – я к ней. Здравствуйте, говорю, можно присесть рядом? И очки снимаю. Тут уже они с подружкой дар речи потеряли. А я начал отличия находить. Нос побольше, глаза поменьше. Но все равно: очень похожа. Ушли мы вместе. А через пару месяцев поженились. Я все спасения искал. Светлана хорошая девушка. Любит меня очень. Дочку вот родила.

– Как назвали?

– А вы не догадываетесь? – он усмехнулся. – Катей.

– Когда вы узнали, что Удоев есть в числе претендентов на место ректора?

– Сначала я узнал, что он больше не депутат. То есть лишился иммунитета. Потом выяснил, можно ли возбудить уголовное дело. У тестя были большие связи.

– Надо думать!

– Все уже было на мази. И тут вы.

– Извините, что помешала, – с иронией сказала я. – Предупреждать надо. Табличку вешать: «Это моя добыча».

Он через силу улыбнулся:

– А вы с юмором.

– Простите, что сделала вам больно, – уже серьезно извинилась я.

– Да бросьте! – махнул он рукой. – Я не то чтобы очень уж любил своего тестя. Уважал, да. Он не стал нам мешать, на дочку не давил: опомнись, за актеришку замуж выходишь. Сегодня пусто, завтра густо. Хотя я не делал вид, что по Светлане с ума схожу. Я, похоже, уже не способен любить. Мне страх мешает. Нельзя так сильно привязываться к человеку, либо надо уходить вместе с ним. Поэтому я больше никого не люблю.

– Даже дочку свою?

– Даже ее. Но постараюсь сделать все, чтобы они с женой были счастливы. Уж лучше я не буду их любить, и тогда с ними ничего не случится. Катю я, похоже… перелюбил. В общем, убил. Не была бы она беременна, пошла бы в тот день вместе со мной на работу. Я бы смог ее закрыть собой, оттолкнуть. Или вместе погибли бы. Все лучше. А так я живу и каждый день вспоминаю, что я трус. Потому и трюки сам выполняю. Чтобы доказать: я мужик. Только ничего не получается. Удоев должен сесть, иначе я так и буду мучиться. Я обязан отомстить за Катю. Убить человека не могу, как оказалось, так пусть все будет по закону.

Он замолчал.

– У каждого своя судьба, – выдала я банальность. А что тут скажешь?

– Ну так как? – очнулся он. Вынырнул из черного омута своих воспоминаний и вновь стал безжалостным хищником.

– Я согласна. Тем более, это в моих интересах. Мне в тюрьму неохота.

– Я об этом не подумал, – напрягся он. – А ведь и в самом деле… Вам-то это тоже выгодно!

– Сообразили?

– Слушай, давай на ты. Не умею я с женщинами выкать.

– Даже если они такие дряхлые старухи?

– Да брось. Ты со мной кокетничаешь, как какая-нибудь шлюха. Тебе это не идет.

Он сбивал меня с ног своей откровенностью. Меня уже просто шатало. Потому что он не принимал правил игры. Извечной игры между мужчиной и женщиной, дорожка шагов которых навстречу друг другу сродни искусству фигуристов, плетущих кружева на льду, и чем она затейливей, тем великолепнее зрелище. Он шел напролом и вообще, как я уже сказала, никого не соблазнял. Он и с кинокамерой обращался, как с проституткой, а она сходила с ума, позволяла ему себя мучить, презирать, да еще и отдавала Максиму все деньги, заработанные на других мужчинах. И весь мой опыт в делах любовных здесь не стоил ни гроша. Я даже помолодела лет на тридцать. Шестнадцатилетней неопытной девочкой вышла из мегамаркета под руку с мужчиной, на которого все оборачивались. Раза три у него попросили автограф, потом слух, что здесь сам Калиничев, разнесся по молу, и девицы повалили. Толпа отделила его от меня и понесла к машине. Мы даже не попрощались.