Алиби (Том 2)

В-третьих, Лют Петтиджон был объектом тайного расследования, инициированного генеральным прокурором штата.

Взятые по отдельности, эти три факта ничем не могли ему помочь, но вместе они неожиданно озадачили Хэммонда и заставили задавать себе все новые вопросы, не имевшие к тому же отношения к его желанию доказать невиновность Юджин. Он был обязан задать их, даже если бы не был влюблен в нее, если, конечно, не хотел осудить невиновного, чтобы закрыть дело.

Теперь, имея в виду эти три факта, Хэммонд постарался припомнить все, даже случайные разговоры, которые он вел со Смайлоу, Стефи, с отцом, прокурором Мейсоном и Лореттой. При этом он намеренно вывел Юджин за скобки, как если бы ее вовсе не существовало. Это было необходимо, чтобы в полной мере оценить каждую фразу, слово, интонацию, взгляд.

Совершенно внезапно он вспомнил свою собственную фразу, брошенную им в разговоре со Смайлоу. "Это же самый распространенный калибр полицейского и гражданского оружия!
– сказал тогда Хэммонд.
– В одном только Чарлстоне сотни и сотни таких револьверов, даже если не считать полицейского склада вещественных доказательств. Там их тоже полным-полно".

Неужели он не ошибся?!

Хэммонд даже подскочил на месте, испытав прилив энергии и желание бороться. Его карьера, его жизнь, душевное спокойствие и самоуважение - все зависело теперь от того, сумеет ли он снять с Юджин бремя вины, восстановить ее репутацию и доказать правильность своего сумасшедшего предположения.

Охваченный нетерпением, Хэммонд бросил взгляд на настольные часы. Было еще относительно рано, и если он поспешит, то, пожалуй, успеет начать свое собственное расследование. Вот только куда оно приведет?

Либо к окончательной гибели, либо к настоящему преступнику. Третьего не дано.

Торопясь, Хэммонд сгреб со стола документы и, затолкав их в кейс, быстро вышел из кабинета.

На улице было настоящее пекло. Казалось, еще немного, и асфальт просто потечет, как масло. Спастись от палящих солнечных лучей можно было только в машине, где стоял мощный японский кондиционер, но едва Хэммонд шагнул за порог здания, как кто-то окликнул его:

– Хэммонд!

Только один человек мог говорить с ним столь повелительным тоном, и Хэммонд, мысленно застонав, обернулся.

– Привет, па.

– Мне нужно поговорить с тобой. Может, поднимемся к тебе в кабинет?

– Вообще-то, как ты, может быть, заметил, я не входил, а выходил, ответил Хэммонд.
– К тому же я спешу, у меня дела в центре города. В четверг я выхожу на большое жюри с делом Петтиджона, а это значит, что времени у меня мало.

– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.

– О чем? О том, что у меня мало времени?

– Оставь свои дурацкие шутки при себе, сейчас для них не время и не место. Я хотел поговорить с тобой о деле Петтиджона.
– С этими словами Простои Кросс решительно подтолкнул Хэммонда к дверям.
– Что у тебя с рукой?

– Долго объяснять, - нетерпеливо отозвался Хэммонд.
– Ну, в чем дело? Что такого важного ты собрался мне сообщить, что это не может подождать до вечера?

– Буквально полчаса назад Монро Мейсон позвонил мне по сотовому от своего массажиста. Знаешь, сынок, он очень обеспокоен.

– Чем именно?

– Я боюсь даже подумать о том, каковы могут быть последствия, если то, что сказал Монро, - правда.

– И что такого ужасного он тебе сказал? Что у его жены будет ребенок и он решил передать должность по наследству?

– Он сказал, что ты стал относиться к этой Кэрти не так, как должен прокурор.

К этой Кэрти... Престон Кросс всегда использовал общее местоимение без добавления уважительного "миссис" или "мистер", когда хотел подчеркнуть свое пренебрежительное отношение к кому-либо.

– Знаешь, - сказал Хэммонд, - мне начинает действовать на нервы, что каждый раз, когда у Мейсона появляются ко мне какие-то вопросы, он звонит тебе. Думаю, если бы он обратился прямо ко мне, я сумел бы ему все объяснить.

– Монро позвонил мне, потому что мы с ним - старые друзья. И когда он видит, что мой сын вот-вот испортит себе карьеру, естественно, он хочет предупредить меня.., потому что он меня уважает и верит, что я могу на тебя повлиять. По-моему, Монро и в этот раз хотел, чтобы я вмешался и предостерег тебя от неверных шагов.

– И ты, конечно, не упустил возможности сунуть нос в мои дела, насмешливо перебил Хэммонд.

От гнева Простои покраснел до корней своих седых волос.

– Ты чертовски прав, Хэммонд. Я всегда рад возможности вмешаться и помочь тебе, поскольку ты, к сожалению, так и не научился соображать как следует. Единственное, о чем я жалею, - это о том, что ты уже слишком большой и тебя нельзя оттаскать за вихры!

Престон довольно редко выходил из себя, считая открытое проявление всякого рода сильных эмоций прерогативой женщин. И сейчас он тоже сумел взять себя в руки.

– Что ж, попробуй убедить меня, что Монро напрасно волнуется.

– Сначала скажи, с чего он взял, что я отношусь к Юджин Кэрти как-то не так.

– Ну, во-первых, ему давно кажется, что ты относишься к этому расследованию без должного рвения.

– Я бы так не сказал. Я работал над этим делом даже больше, чем обычно. Хотя должен признаться, что и осторожничал я больше, чем всегда, поскольку дело Петтиджона - слишком громкое и любая моя ошибка могла дорого обойтись всем, кто в нем замешан.

– Ты был настолько осторожен, что до последнего тянул с предъявлением обвинения этой Кэрти.

– Это ты так считаешь.

– Не только я, но и Монро Мейсон.

– Тогда пусть он и читает мне нотации. Он, а не ты!

– Послушай, сын, с самого начала этого расследования ты был сам на себя не похож. И мы оба - и я, и твой наставник - хотели бы узнать почему. Может быть, эта смазливая девица, которую Смайлоу подозревает в убийстве, заставила тебя раскиснуть? Уж не втрескался ли ты в нее часом, а?

Хэммонд продолжал молча смотреть на отца, и Престон снова побагровел.

– Господи, Хэммонд! Да что с тобой?! Я тебя просто не узнаю.

Ты что, спятил?

– Нет.

– Бог мой, из-за какой-то юбки! Неужели ты действительно готов пожертвовать своей карьерой ради удовольствия трахаться именно с этой бабой, когда кругом полно других, в тысячу раз лучше?

– Карьерой?
– переспросил Хэммонд.
– Если ты имеешь в виду должность окружного прокурора, то, сдается мне, ты мечтал о ней едва ли не больше, чем я.