Аллиумы

Помню, как однажды в патио (внутреннем колодце старых пятиэтажек) под самодельным навесом в углу пряталась от летнего дождя женщина в лохмотьях. Каждое утро её увозил оттуда такой же мужчина. Думаю, они были парой. Дама всегда передвигалась на инвалидной коляске. Раньше, пока я не знала о существовании этого человека, я выходила в патио бить дешёвые столовские тарелки. Мне нужно было выплеснуть куда-нибудь гнев, и владелец заведения, которому принадлежало патио, разрешал мне проходить порой подобную терапию. Фарфор чудесно разбивался о кирпичную стену, я правильно замахивалась и потом наслаждалась мигом разъединения частей. Никого в патио не было.

А потом появилось существо, и не просто появилось, оно там стало проживать спокойно каждую ночь, прятаться от дождя и ожидать свою половину, когда она заберёт её на следующее утро, и они продолжат прогулки по Петербургу в поисках денег или еды. Больше я не выходила в патио и не разбивала тарелки, я старалась пить пару раз в день успокоительные на валериане. Двадцать капель на пол-стакана и, кажется, порядок. Не дело разбивать свой гнев о стену, что защищает бездомную.

Как-то раз в Староневском районе я обратила внимание на идущих мне навстречу трёх бичей: двое мужчин и дама. Все ссорились. Я пыталась сразу же понять, по какому предмету. Дело было в худом букете искусственных цветов. Дама вертела его в руках и всё сомневалась, нести его дальше с собой или нет, а мужчины не понимали, в чём тут можно сомневаться. Наконец она подошла к первому попавшемуся подоконнику и бросила туда цветы.

– Правильно, – сказал один.

– Давно пора было так сделать, – отозвался громко второй.

Дама не казалась опечаленной или, наоборот, радостной, скорее задумчивой. Команда на обращала ни на кого внимания, но внутри их мира тоже происходили разного рода события, пусть и мелкие.

О, на улице было ужасно. В другой день я шла вдоль Гражданской, приближалась к узкому каналу. Солнце находилось в зените, у меня закружилась голова, я подошла к железным перилам и посмотрела вниз на воду в мелкой ряби. Она была мутного тёмно-зелёного цвета, под лучами казалось, с мелкими светлячками. Я присмотрелась: на дне хранился целый склад посуды. В основном поварёшки, вилки и битые, как сейчас мы их называем, боулы; голов Модильяни не находилось. На дне канала всегда можно было устраивать посиделки и кормить всякую нечисть. В такую жару эта посуда меня завораживала. Металл поварёшек блестел и в канальной пыли казался интересным.

Наверное, большая часть вен Петербурга украшена посудой. Как такое может быть? Что, люди от нечего делать просто подходили и подходят вплотную к воде и кидают туда кухонную утварь по традиции?

Жара стояла нешуточная. По вечерам на улицы выходили компании фольклористов. Я всё изучала в сумерках Старо-Невский и вдруг услышала приближение аккордеона, а вместе с ним человек двадцать, певших русские народные, залихватские.

Проспект голый, никого нет, а звуки становятся всё громче, и вот ты различаешь вдалеке толпу в нарядах, к ним сзади прицепился хвост из непосвящённых, они несут какую-то традицию, знания, они об этом громко поют, и в жарких сумерках это кажется полуреальным. Я представляю, как из каждого колодца в один миг выходят разные группы фольклористов и несут с собой и за собой шлейф определённого уклада. Они распевают слог. Каждая – свой. Металлические воротца открываются, и из каждого дома в замедленном движении выходят традиции и, не слушая друг друга, говорят о себе. Платки повязаны, длинные юбки тяжелы, бороды неухожены, но слоги длятся, как жизнь и, признаюсь, пойти за ними хочется. Всё, что происходит продолжительное время, кажется устойчивым, оно может куда-то привести.

Платок, круглое лицо, пальцы по аккордеону, рот открылся, из него летит слог. Из колодца рядом выходит то же самое. Потом я отхожу от видения, и проспект вновь становится голым. Звуки исчезли.

Когда остаётся одна жара, хочется петь.

В распевах есть традиция, в каждой общности – свой уклад. И к каждой можно понемногу принадлежать, а можно быть одной и, проходя мимо всех, загадочно улыбаться. В голове живёт своё подобие традиции, только откуда оно взялось?

Боюсь, от банальной жары.

Балкон напротив

Длинный балкон, метров двадцать, и довольно широкий. Хозяева квартиры приводили в порядок зону отдыха целый год, с момента покупки жилья. Я редко обращала внимание на эту комнату, но когда всё стало приобретать законченный вид и даже интересный, я, каждый раз открывая окно на своём балконе, устремляла взгляд в сторону чужого оазиса, а то был настоящий оазис.

Проект по озеленению продвигался успешно, из недели в неделю комната встречала новые горшки с цветами, они, разного диаметра, стояли на полу, висели на оконных рамах, прятались в углу на самых высоких полках. Среди зелени прятались три шезлонга.

Летом балкон расцвёл окончательно. Его хозяева постоянно отдыхали, загорали, болтали о том о сём, мне не было слышно содержания. Обыкновенные жители России, средней комплекции, в растянутых трикотажных платьях, купленных в магазинах дешёвой белорусской одежды, штаны со старомодными лампасами в катышках, борцовки в пятнах, которые никак не хотят даваться стиральным машинам, животы, странные причёски и дети/внуки в разноцветных бриджах.

Те люди не пили на балконе, не ели, не читали книг и уж тем более не курили, они просто сидели. То втроём, то в одиночку, то человек семь за раз. Может быть, у них не было дачи в области и потому они решили устроить нечто наподобие террасы у себя в городской квартире, и у них получилось хорошо, ведь по внешнему виду я могла утверждать: им комфортно.

Я пила кофе с молоком даже в тридцатиградусную жару и не спеша поедала маленькие апельсиновые палки в тёмном шоколаде. Я вынесла стул из гостиной и поставила у себя на балконе. Только там дул ветер, и я могла нормально думать и вообще видеть всё вокруг, а то голова начинала плавиться. Люди в балконе напротив делали вид, что меня не замечают, и я им была за это благодарна.

Не так давно я сидела под закрытие в шикарном ресторане и наворачивала за обе щеки вареники с лососем. В тарелке было много сметаны – я смаковала традиционное русское блюдо, часто пользовалась салфеткой, особых манер не придерживалась, в отличие от компании, сидящей чуть поодаль.

Круглый стол среднего диаметра. За ним: пожилые мать и отец, три их дочери почти одного возраста, слегка за двадцать. Иностранцы – приехали из Италии. Гости только что закончили основной приём пищи и были готовы к десертам с наливками. Перед каждой девушкой оказалось по куску торта с обилием крема, главе семейства достался поднос с семью чашами, где таяло фруктовое мороженое. И отцу, и матери мороженое подали на огромных подносах, будто сейчас должна была начаться дегустация в Адриатике. Каждому члену семейства принесли по красивой рюмке, в которой ждала своей встречи с итальянскими губами наливка.

– Только осторожно, очень крепко, – предупредили гостей.

– А как называется этот напиток по-русски?

Официантка смутилась, очевидно, не поняла вопроса.

– Ладно, скажите краткое название, – с трудом выдавила из себя одна из гостей на русском.

Я удивилась. Кусок вареника упал в тарелку, и немного сметаны попало мне на платье, я замотала головой и вновь взялась за салфетку – зачем молодая итальянка вдруг заговорила на русском? Это было неоправданно. С самого начала следовало бы осведомить нас о своём знании. Что в таких случаях обычно происходит? Всем некоторое время не по себе, но в конце концов официантка сообразила бы и сказала что-нибудь «около», и семья этому поверила бы.

Боже, как я была голодна!

Я долго наблюдала за иностранцами. Они походили на персонажей разворота из журнала о стильных квартирах. Счастливая полная семья, отдыхающая за границей, вкушающая национальную кухню принимающей стороны и потихоньку запивающая её розовой пакостью.

Никто никого не перебивал. Когда говорил один член семейства, все остальные слушали его и понимающе кивали. Много от души смеялись, но не очень громко, и фотографировались на память с десертами, наливками или просто у красивого пианино.