Алый проток

Первоначальное любопытство плавно перетекло в настороженность, опасение и даже страх… Завидев его издали, люди внезапно меняли направление движения, начинали куда-то быстро собираться, уходить в дома, спешно закрывая двери. Один дедушка даже на, казалось бы, безобидный вопрос: «Добрый день, не могли бы Вы мне помочь?» – замахал руками и, используя язык жестов, показал, что он глухонемой и быстро, почти побежав, поковылял в дом. Споткнувшись об крыльцо и знатно выругавшись, дедушка закрыл за собой дверь на замок.

Покровский обошел всю деревню, так и не найдя с кем поговорить. Деревня будто вымерла.

Лев достал сигарету, зажег и с жадностью последнего наркомана затянулся, немного затормозив процесс перехода чувства недовольства в открытую злобу и даже ярость.

– Сука, их что, запугали? Может этот горе-участковый всех тут настращал? Надо к нему снова наведаться, ненормально это все…

Дойдя до избушки, Лев обнаружил, что дверь была плотно закрыта, а на многочисленные призывы и оклики уже никто не отзывался.

– Твою мать, ошалел что ли? Баран… Ладно, поеду в другую деревню… Время уже четыре часа, скоро темнеть начнет, а где Егор ни хрена не понятно. А ведь нужно еще где-то переночевать…

Мобильный навигатор сошел с ума, он то показывал, что Лев находится в трёхстах километрах, то посередине соседней реки. Покровский попытался вручную найти свое примерное расположение, но навигатор не показывал ни одного населенного пункта… Интернет еле-еле прогрузил местность в режиме снимков со спутника и… бинго! В указанном Вирником квадрате видны были какие-то строения.

Машина тронулась и помчалась по направлению к ближайшей деревне, указанной горе-участковым. Пейзаж представлял собой бескрайнее поле коричнево-зеленого месива из пыли, грунта, редких деревьев и кустарников. Автомобиль ехал по краю пригорка, с правой стороны от которого растянулся безумно красивый, живописный и бесконечно уходящий за горизонт лабиринт водных ходов, речек и протоков, разграниченных многочисленными островками деревьев, земли, травы, лилий и стен из высоких камышей.

Покровский, увидев этот пейзаж, даже притормозил на секунду – полюбоваться.

Не было никого, ни одной живой души или лодки! Единственными заметными путешественниками этого лабиринта были яркое отражение заходящего солнца, очертания которого расплывались в закатных облаках, и кружащие над водой птицы, пристально следящие, чтобы отражение солнца не вырвалось из оков лабиринта. Зазеркальное светило пыталось сбежать, уплыть, найти выход, но безуспешно. Оно страдало и билось об края лабиринта и очевидно делало это с такой силой, что в какой-то момент по протокам медленно потекла алая кровь, свидетельствующая о неминуемой скорой кончине… конце сегодняшнего дня.

Зрелище это, как и любой живописный закат, было одновременно печальным и прекрасным. Оно, своего рода, лакмусовая бумажка. Опустив ее в человека или, наоборот, человека в нее, можно было определить, что у него на душе – радость или горе, веселье или уныние.

Протерев платком неожиданно зачесавшиеся глаза и заметно зевнув, Покровский тронулся дальше, вспомнив, что происходящее знаменует собой не только скорую необходимость передвинуть пластиковый квадратик на убогом настенном календарике в офисе, но и банальную нужду где-то поспать.

Попутных машин не было, как и людей. Хотя, судя по самой дороге, она была далеко не заброшена и по ней ежедневно проезжал не один транспорт. Наблюдая за окружающим пространством, Покровскому пришла в голову странная, на первый взгляд, мысль – с момента приезда в деревню он не заметил отвратительных признаков человеческой жизнедеятельности в виде валяющегося мусора, груд окурков, бутылок, пакетов и т. д. Лев, само собой, был в деревнях и ранее, правда располагавшихся недалеко от центра и не таких удаленных, но там ситуация была несколько иная. Конечно, в них не было гор неразлагающегося мусора и люди не выливали ведрами говно на улицу, как в средневековье, но такой идеальной чистоты, как здесь, он не видел нигде. Словно всего этого разноцветного пластика, сломанных игрушек, шелестящих оберток и полиэтилена в принципе не существовало. Но что это – последствие отсутствия цивилизации или щепетильная чистоплотность местных?

Проехав по пригорку несколько десятков километров, из-за горизонта, наконец-то, показались первые дома другой деревни. Правда, по мере приближения Покровского к деревянным и кирпичным строениям подступало стойкое ощущение, что его «проказа» пришла сюда раньше, чем он сам – вокруг не было ни одной живой души, люди и дома как будто вымерли…

– Что за хрень? Почему никого нет? Этот дурак говорил, что какая-то деревня почти заброшена… но все равно странно как-то. Ладно, надо проверить – насколько это «почти» соответствует действительности.

Все дома были жилые. Все дома смотрели в сторону речного лабиринта, все больше и больше наполнявшегося кровью умирающего солнца. Все дома и прилегающие к ним участки располагались геометрически правильно – три параллельных ряда вдоль реки, накрест разделяемые просеками, образующие кластеры по три дома друг за другом. Все дома были пустые. Все дома, как ограбленный склеп, ждали возврата своих костей – хозяев. А пока последние не вернулись, они наблюдали за закатом и случайно забредшей в эти края душой.

С каждым новым безлюдным кластером домов все больше камней тоски и одиночества падали в эмоциональную сумку Покровского, которая, поддаваясь гравитации, все сильнее и сильнее тянула его к земле. В какой-то момент начали добавляться новые камешки. Сначала они были маленькие и попадались очень редко, поэтому их было крайне сложно заметить, особенно за дымом сигарет, который должен был как-то остановить поток тоски и одиночества. Но потом они становились все больше и попадались все чаще, так органично вписавшись в общий поток, что их необъяснимая природа появления не вызывала вопросов. Хитрые камешки страха.

Поначалу Лев выходил из машины и осматривал калитки, ворота, наличие замков, где-то даже стучал в двери и звал жильцов. Но на восьмом – девятом кластере смесь страха, тоски и тревоги уже физически не давала ему выйти из машины. Он мог открыть окно, крикнуть, ненадолго остановиться. Но не мог заставить себя выйти из машины. Нет.

На улице было лето, теплое и жаркое. Но Покровскому очень хотелось совершенно другого тепла, того самого, которое согревает организм изнутри. Это не алкоголь, хотя выпить хотелось просто безумно! Это нечто лучше и сильнее. Это то оружие, которое является самым действенным против тоски, одиночества и страха. Человеческое тепло. Причем сейчас ему было необходимо любое тепло, любое общение, любое присутствие, любой разговор – о чем угодно, даже с человеком, которого он не знал, не любил, не тосковал так сильно… Любой отвлеченный, добродушный и простой разговор. Даже компания грузной Администраторши из отеля, которой, очевидно, хотелось не просто милой беседы, а банальной плотской любви, была бы сейчас как бальзам на душу.