AMOR

На другой день она вышлана работу. Но и этот день, очень долгий, прошел. Она стояла в дверях, уходя движением хотящего в стенувойти: не будь двери, она бы, кажется, вышла бы из комнаты — так\движеньем отступанья, уклонения — начисто от разговора! Только что бросив ему краткий упрек, уничтожающим тоном (дрогнула бровь, юмор, сторожил — близко!).

— Мастер ли вы — я не знаю, возможно. Но что вы не knight [28] , это я знаю!

28

Рыцарь (англ.).

Тотчас поняв, о чем она, и вспомнив это слово в её стихах ему, он пошел в наступленье, не лукавя ни капли: уничтожающевстал на самозащиту.

— Вы не правы, — сказал он, — не правы сейчас. И неправы были.

— Я не хочуэтого слушать! — сказала она очень твердо. — Никто не переубедит меня, при всей моей пресловутой "кротости", я только такмогу отнестись к факту,что у вас в доме — потому что этот барак тут, в лагере, — это вашдом! — у вас в доме меня оскорбили,мне указали на дверъ\Вы, бывшийпри этом, — смолчали! Я этого никогдане забуду. И вам— никогда не прощу.

— Но вы же не знаете, чтопосле вас…

— Я не хочу слушать.

— Хорошо! — Он пожал плечами. — Дело ваше!

И так как он замолчал, она повернула ручку двери и вышла.

Мориц прошел к столу и сел за единичные расценки.

…Сколько? Двадцать пять тысяч… триста девяносто один вместе с 1–м разделом — тридцать шесть тысяч пятьсот девяносто девять. Ведомость была кончена. "Недотыкомки" её усталости чехардились друг через друга. "Не 36 тысяч было, по–настоящему, а 360 тысяч, и не 509, — почему она пишет 509, когда на каретке и до сих пор не сброшено — 599!" (Шушукались в мозгу "недотыкомки" её усталости — вот потеха — слепая? Она — слепая? Или она — дурочка? Все это — в подсознаньи, в некоторой тревоге.) Она отложила ведомость и взяла другую. Хоть одна — в порядке.

— Трешку? Тебе — трешку? — говорил чей-то голос в соседней комнате бюро, балагуря. — Все деньги тебе, да деньги, — зачем тебе деньги, когда мы с тобой — сами золото?!

— Вообще люди были раньше не такие, как теперь, — говорит Толстяк Худому, — теперь маленький пацан, два года — ну, три каких-нибудь — а он уже соображает! А раньше люди — просто так были!..

— Каких-нибудь, да? — отвечает себе, мыча, Ника, мгновенно оживая в знакомое вдохновение юмора.

Толстяк кидал костяшки счетов и пел:

— "Целовались — обнимались и смеялись — обнимались…" 3037… 2723… 427 (он играл на счетах, как на рояле; пальцы порхали, как жирные мотыльки), — ну, и начал я ему тут кота гонять, — продолжал он, — гонял, гонял, гонял–гонял, ну, вижу я, парнишка мой совсем скис, ты что же, — говорю, — сукин сын, сам-то билет достал, а меня… Так и не попал… А потом — сам знаешь, так: то одно, то другое… Звала меня туда раз одна пупочка, да я занят был! Ну её, — вместе с этим её планетарием…

— А один — не мог! — хохотал приятель.

— Чего это я буду один по планетариям мотаться… Кабы я астрономбыл!

Ника садилась за свой стол.

Она повернула ручку арифмометра. Она только что дописала в уме утром начатую строфу:

Баланс сведен, предъявлен счет. Безжалостен анализ.

Дальше застопорилось…

— Что это такое — "лежни"? — спросила она, наклонясь над калькуляцией, которую надо было пересчитать. — И как их брать: тут так — "сподкосами" или…

— Я не знаю, как вам Мориц сказал, — отвечал Худой, сразу уходя в скорлупу, как только дело касалось разъяснения Нике работы ("Мне за это денег не платят", — учил он жить Толстяка).

— А мне ничего не сказал, это — в таблице…

— Ну, берите тогда — без подкосов, — из ещё вежливой, но жестокой дали сказал голос Худого.

— Лежни без подкосов, — повторила Ника — рассеянно, потому что кто-то подал в мозг слово "банкрот". "Что это? — успела она подумать, и тотчас же забывая обо всем на свете, — кандидат (формально — не первосортный) — в рифмы к первой строке, но явно сюдасужденное слово, точно бы "баланс" сам выдвинул себя в кандидаты своего собрата "банкрот". Оставалась пустота между последним словом второй строки "анализ" и последним словом третьей строки — дописать третью строку и родить четвертую!

Едва она успела осознать эту дистанцию и примерить смысл, могший бы улечься в нее — казалось, просто, — рот расцвел словами: "Мой друг! Вы предо мной — банкрот!" Они легли в немую ритмическую дистанцию, слоги успокаивались, отстаивались.

Но палец все водил по таблице, зовя волю понять, что означает графа "без подкосов". Быть может, будь эти два слова напечатаныв таблице, Ника бы доделала параграф верно — списав норму и её, по Евтушевскому, помножив. Но пальцы на миг отвлеклись вместе с мозгом и шепотом — в родившуюся строку, отпустили на именно этот миг было прижатую страницу, не ощутив, когда её вновьприжали, — что это была, иллюстрируя учение Гераклита, уже не та струя (страница) — другая!

"Лежни безподкосов", — сказала она ещё раз, пытаясь понять смысл слов, боря всею волею — борющуюся за право родиться, смутную ещё четвертую строчку, но мозг вдруг — отступил в тень: "Я же не знаю, что такое подкосы, потому и не знаю, что значит "без подкосов", — говорил он, — и потом — я ведь тоже не получил ответа на вопрос, что такое "лежни"…" Она ощущала, что сидит в тине (как существа в патоке из "Алисы в стране чудес" Льюиса Кэррола).

— Это как"без подкосов", — спросила она громко, — и, смело — это вроде "а вы без какого сиропа сельтерскую хотите — без малинового или без вишнёвого?" Это профессор Каблуков спросил в буфете фойе смутившуюся студентку. ("Я не знаю, чтотакое "подкос" и чтоэто "лежни". Должно быть, складность первого четверостишия продиктовала — бесстрашие.)

Её голос был совершенно трезв (именно в эту минуту в ней прорезывалась, как зуб в десне, как луч сквозь тучи, четвертая готовая строка — её уже написалв ней кто-то, она теперь вспоминалась: "А Крезом мне казались…" (стихнув, пробилась-таки!).

Господи! Но кто жепродумал в мозгу во время её охоты за лежнями, во время аргументации о них — эту абсолютно оправданную по смыслу, именно её, необходимую, и как стрела заострённую в рифму в "анализ" — строку?! (о, как надо было эторассказать, подарить ему!).

Кто-то обтирал в тамбуре ноги. Дверь скрипнула, широко раскрываясь. Вошёл Мориц.

А Крезом мне казались…

Вид у Морица был усталый, легкие темные тени вдоль щек. Глаза — узкие, воспалённые.

— Готово? — спросил он. — За итогами подсчетов приехали…

— У меняготово, — скромно — ив этой скромности была развязность, — отвечал Худой.

— А у вас? Заканчиваете?

Толстяк кивал, рука летала по счетам.

— Виктор где? Да, а у вас? (Мориц стоял возле Никиного стола) Что? Что такое? — ахнул он, заглянув в ведомость. — Что? что такое–ое?! — голосом, в коем было почти отчаяние, крикнул он, не замечая, что кричит. — Сколько? Тридцать шесть тысяч??? Какая-то у вас тут чепуха!.. — Вдруг — мирно: — Наврали в знаках; триста шестьдесят тысяч, это — может быть… Проверьте поскорее, пожалуйста, — вежливо сказал он Худому.