Антиквар
Шрифт:
Вот только это юное аппетитное создание — родная внучка шантарской живой легенды, коллекционера номер раз Никифора Степановича Чепурнова по кличкам Кащей и Капкан: первая дана за возраст, восемьдесят четыре годочка, а вторая за хватку, почти не ослабшую с годами.
Галантно ей улыбнувшись, Смолин посторонился, пропуская в квартиру её и спутника — ну да, длинноволосых юнец скрипичного вида, судя по трёхцветному юбилейному значочку на рубашке, тоже, не исключено, питомец института искусств… В голове бурлила сущая катавасия. Дашенька до сих пор в интересе к антиквариату не замечена, никак в этой тусовке не светилась… но если учесть, чья внученька… Если вспомнить прозвучавшие только что намёки на некоего неведомого благодетеля, озаботившегося созданием музея на дому… Что же, Кащей к бабулечке лапы тянет? Сдал Кащей в последнее время, годы всё же берут своё, чего стоит хотя бы весенняя история, когда он, не разглядев толком чекухи,
За его спиной раздавалось приветственное щебетанье-чмоканье. Судя по услышанному, девица тут оказалась не впервые и с хозяйкой была в самых тёплых отношениях. Смолин покосился в комнату — ага, Дашка извлекает из большого пластикового пакета всевозможные варенья-пироженки… Юные тимуровцы благородно шефствуют над одинокой старушкой, для чего тащились в этот патриархальный городок двадцать вёрст из Шантарска… А ещё говорят, что молодёжь современная лишена бескорыстной душевности… Деликатесов, если прикинуть, на пару штук, уж не старушка ж с её убогим пенсионом их за продуктами посылала…
Категорически не верилось в версию о бескорыстных тимуровцах, и всё тут! Неужели Кащей…
Он поймал на себе вежливо-пытливый взгляд длинноволосого, опомнился, придавая себе совершеннейшую бесстрастность, слегка поклонился:
— Василий Яковлевич…
— Михаил, — столь же вежливо поклонился юнец.
Интеллигентная рожица, следует отметить, явно происходит не из Ольховки с тамошними даунятами, тут порода чувствуется, определённо…
Поскольку говорить далее вроде бы не о чем, они полуотвернулись друг от друга, и Смолин сразу подметил, что на лицах обеих дам, и старой, и молоденькой, появилось некоторое напряжение. Относившееся явно к его персоне, тут и гадать нечего. Точно, подумал он. Щупальцы Кащея, не утратившие, несмотря ни на что, прежней цепкости. Как-никак триста тысяч баксов, знаете ли. Интересно, как старый чёрт намерен своего добиться? Этот волосатый и эта голопузая стервочка, конечно, ребятки современные, но неужели настолько, чтобы придушить бабушку подушкой? Нет, такого Кащей всё же замышлять не станет, прямой уголовщины он всю жизнь сторонился то бишь активной, поневоле ходил только под теми статьями УК, что любого антиквара-коллекционера сопровождают чуть ли не с колыбели… Тут что-то другое… что? Как всё это можно оформить так, чтобы комар носу не подточил после кончины бабули? Культурные фонды, общественные организации, доверенности… да чёрт побери, после смерти старушки в музее может в два счёта произойти пожар по причине ветхой проводки, и гадай потом, что именно сгорело… Самый простой вариант — и на мокруху не идёшь, и не заморачиваешься хитрым юридическим оформлением. Надёжнейший вариант. Взять хотя бы полотна великого мастера под названием «Даная», которое некий псих ещё в советские времена уделал кислотой. Все признают, что нынешняя картина, висящая благонамеренно в музее — реставрация, новодел чуть ли не на девяносто девять процентов. А вот отдельные циники до сих пор промеж своих с ухмылочкой задаются простым вопросом: а где, собственно, доказательства, что нынешняя «Даная» и прежняя, до кислотного дождя — одно и то же полотно? Нету таких доказательств и быть не может, что характерно…
Чтобы не усугублять неловкость, он сказал торопливо:
— Фаина Анатольевна, простите великодушно, надо бежать… Дела.
— До свиданья, голубчик, — с явным облегчением откликнулась старушка. — Заходите, не забывайте, всегда буду рада видеть…
Спускаясь по лестнице, он упрекал себя за то, что упустил самую простую возможность прояснить тёмные места: следовало уже давно, не мудрствуя, всадить старушке микрофон в эту самую гостиную. Хотя бы на высоченный шкаф, откуда чёрт-те сколько лет, он прекрасно знал, не сметалась пыль. Вовсе не обязательно добывать по диким ценам нечто суперкрохотное, импортное: шантарские умельцы давным-давно клепают не менее надёжные, весьма даже дешёвые приспособления. Коробочка размером с карамельку, из неё торчит проводок длиной в пару сантиметров — и в радиусе ста метров можно будет слушать все разговоры в гостиной по самому обычному транзистору. Следует завтра же нанести бабушке Фаине очередной визит, и…
Вынимая на ходу сигарету, досадливо крутя головой, он подошёл к своей довольно-таки простецкой «тойоте». Все окна были опущены, табачный дым валил наружу, верная команда терпеливо ждала.
— Кащеева Дашка подъехала, — сказал
Шварц. — С каким-то ботаником. Ботва до плеч, сам…— Я знаю, — сказал Смолин, — стоп… На чём — подъехала?
— А вон, — Шварц кивнул в сторону притулившейся неподалёку вишнёвой «восьмёрки», весьма даже не новой, но достаточно ухоженной. — Ботан за рулём был.
— Понятно, — кивнул Смолин. — Поскучайте-ка ещё чуток, я пост проверю…
Он широкими шагами направился к двухэтажному деревянному домику, потемневшему от времени (помнившему и Фиделя, и Никитку, определённо), взбежал на второй этаж по скрипучей узкой лестнице, постучал в обитую потрёпанным дерматином дверь.
Секунд через десять изнутри насторожённо и громко поинтересовались:
— Ктой-то?
— Яй-то, — сказал Смолин. — Отворяй, Кузьмич, живенько…
Скрежетнул ключ, потом заскрипел засов, потом звякнула цепочка, дверь распахнулась с противным визгом, и на пороге обозначился старикашка в толстенных шерстяных носках и давным-давно отменённом в армии обмундировании: галифе и гимнастёрка п/ш, то бишь «полушерстяные», все мелкие, начищенные пуговки аккуратно застёгнуты до самой верхней (хотя ворот и должен ощутимо резать шею), формяга без погон тщательно отглажена, талия перетянута ремнём совершенно по-уставному, так что лишь два пальца и пройдёт, никак не более. Старикан был ветхий, но из породы живчиков. Хромовые прохаря, безукоризненно надраенные, стояли у порога, орденские планки на гимнастёрке начищены, тонкий плексиглас без малейшей царапинки. Вот только понимающий человек сразу определит, что ленточки принадлежат регалиям мелким — полный набор «за безупречную службу», все юбилейки мирного времени и прочие «трудовые отличия» с «трудовыми доблестями». Ордена, разумеется, ни единого: откуда ордена у старого вертухая?
— Смазал бы ты щеколды, что ли… — поморщился Смолин. — Выдать копеечку на масло?
— Ничего подобного, товарищ командир! — отрезал старикан. — Когда всё скрипучее, вмиг услышишь, если полезет кто-то…
— А зачем к тебе лезть, сокол ясный? — лениво поинтересовался Смолин, без церемоний проходя в комнатку. — Сокровищ не накопил, капиталов не имеешь…
— Времена нынче предельно криминогенные, — гладко ответил Кузьмич. — А изобретательность преступного элемента известна не понаслышке. Опыт имеем, знаете ли… Повышенная бдительность — не фигура речи и не преувеличение, а насущная предосторожность…
— Ладно, ладно… — проворчал Смолин.
Взял с узкого подоконника чёрный десятикратный бинокль, чуть отступил вглубь комнаты и вмиг перенастроил окуляры по своим глазам. Блочная пятиэтажка была от барака всего-то метрах в сорока, а теперь, вооружившись оптикой, он и вовсе видел гостиную бабушки Фаины так, словно стоял на балконе её дома. Картина наблюдалась самая идиллическая — вся троица восседала за столом, только что начавши гонять чаи с теми самыми вареньицами-печеньицами. О чём они там беседуют, было, разумеется, не понять, не умел он читать по губам — но сразу видно, что разговор самый беспечный: сидят люди, давно друг друга знающие, чирикают улыбчиво, спокойно, о вещах наверняка мирных и приятных… Точно, на неделе же всажу микрофон, подумал он, ставя бинокль на подоконник. Законный процент с трёхсот тысяч баксов — это сумма, ради которой и сдавший в последние годы Кащей трезвый рассудок сохранит елико возможно дольше…
— Журнал наблюдений, — отрапортовал Кузьмич, подавая ему знакомую тетрадку. — Как уже отмечено, не имея возможности определять, кто именно входит в квартиру к объекту и фиксируя таковых лишь в случае незадёрнутых штор посредством оптики, запечатлеваю, согласно указанию, номера машин, имевших остановиться у подъезда, равно как и лиц, туда входящих…
Смолин бегло изучил достижения прошедшей недели: одни обозначены как «жилец» или «жиличка», другие охарактеризованы двумя-тремя фразами — нужно признать, достаточно профессионально, нехилую свою зарплатку Кузьмич отрабатывал качественно. Номера машин… А если вернуться на месяц назад…
Ах ты ж, мать твою… Впервые вишнёвая «восьмёрка», стоящая сейчас идиллически у подъезда зафиксирована наружкой в лице Кузьмича месяц и восемь дней назад. Всякий раз на ней прибывали Дашенька с Мишенькой… Следовательно, старушку начали пасти давненько тому…
— Кузьмич…
— Ага.
— Эта парочка, из «восьмёрки», прежде чем появиться на машине, раньше появлялась пешком? Поодиночке?
— Дайте свериться… — старый вертухай, морща лоб, полистал тетрадку, поиграл кустистыми седыми бровями, потом уверенно заключил: — Не фиксировались. Первый раз прикатили сразу на данной машине, как и обозначено…
Бросив тетрадку на подоконник, Смолин хотел задать следующий вопрос, но краем глаза усмотрел на столе нечто интересное — и, не церемонясь, поднял толстую и пёструю бульварную газетку, потянул за уголок ещё одну тетрадочку. Едва её раскрыв, определил, что там прилежно отмечены все до одного его собственные визиты за время их двухмесячного сотрудничества: дата, время, продолжительность даже…
— Вот оно как, старинушка? — спросил он, ухмыляясь. — Второй рукой, стало быть, и меня освещаешь?