Антиквар
Шрифт:
— А вот что это, по-твоему, такое? — вопросил Федя тоном триумфатора. — Во-он, у борта…
Смолин присмотрелся, согнувшись в три погибели. Потом присел на корточки и пригляделся ещё тщательнее. Выругался негромко, витиевато. Сказал, не вставая и не оборачиваясь:
— Ты охренел, что ли, Боцман? Это ж авиапушка!
— Опознал, знаток! — хохотнул Федя. — Авиапушка с «МиГа», двадцать три миллиметра, действующая… В Кубарайке ликвидируют авиаполк, прапора распродают всё, что можно, вот я и прикупил за смешные деньги… Снарядов нету, не беспокойся, я ж не дурак снаряды везти… Хотя он бы мне, хомяк долбаный, и снарядов бы продал целый грузовик… Ты, говорит, Фёдор,
Смолин матерился, по-прежнему восседая на корточках в неудобной позе. Потом, чуть остынув, спросил уныло:
— Как же ты её довёз, чадушко бесшабашное? Сюда от вас полторы сотни километров, да от Кубарайки до вас ещё сотня…
— А вот так и довёз. Открыто. Гиббоны, промежду прочим, в кузов заглядывали четырежды. Только эта дрына у них ничуть не ассоциируется с понятием «пушка»… Где б они авиапушку видели, корявые… Полкузова в железяках, запчасти для японского экскаватора, значить… Они ж и японского экскаватора не видели отроду, не говоря уж про то, чтобы в нутро к нему лазить и детали знать наперечёт… Берёшь?
— Мать твою, — сказал Смолин, выпрямляясь в полумраке. — Ну ладно, если тебя до сих пор не повязали, значит, сошло с рук… Но если б тебя пасли и тормознули сразу возле аэродрома… Сколько б ты огреб на свой хребет, соображаешь?
— Не ссы, Вася, прорвались ведь… Обошлось. Твоего риска не было ни капли, только мой, а мне всегда везёт… Берёшь? Опять-таки за штуку баксов уступлю, не буду врать, что оно мне досталось особенно уж дорого…
Крутя головой и всё ещё доругиваясь про себя, Смолин в то же время уже начал прикидывать расклад. Продать, как уже неоднократно отмечалось, можно всё — не сегодня, так завтра. Хозяева расплодившихся вокруг Шантарска шикарных коттеджей одержимы самыми разными причудами: один старательно скупает и расставляет во дворе старые плуги, тележные колёса и бороны, другой, точно известно, выложил нехилую сумму за списанный бронетранспортёр (покрасил, загнал в самую высокую точку усадьбы и частенько пиво хлещет, сидя на башенке), третий… Пожалуй, найдётся рано или поздно охотник и на эту экзотику.
— Беру, — сказал он, поразмыслив. — Только давай-ка мы её моментально засверлим как следует, и боёк, само собой, и ещё что-нибудь… Брезент есть?
— Откуда? Вон, кусок…
— Маловат…
— Не ссы, Васька, прорвёмся… Замотай ствол, на конец как раз хватит, тут два шага с половиною…
Смолин старательно обмотал конец ствола невеликим куском брезента, и они принялись извлекать дуру на божий свет. Пушка, мать её, была тяжеленная, кое-как взвалили на плечи, развернулись к чёрному ходу в магазин…
И в животе у Смолина что-то такое нехорошо завертелось винтом, полное впечатление, с противным металлическим хрустом. Похолодело в животе, словно на ящик с мороженым плюхнулся…
Метрах в пяти от них стояла машина вневедомственной охраны в характерной бело-синей раскраске, с изображением стилизованного глаза на передней дверце, с мигалкой, как водится. Двое сидевших внутри орёликов в бронежилетах и касках таращились прямо на них, не поймёшь, с каким выражением и намерениями.
Ноги форменным образом приросли к земле. Он подумал смятенно: никто пока всё же не кидается на перехват, никто не хватает за шиворот, не орёт ничего жуткого… Надо ж так глупо влететь, стоишь с тяжеленной дурой на плече, никак не прикинешься, что не имеешь к ней отношения…
— Семён! — браво рявкнул Боцман у него
за спиной. — Чего встал? Волоки херовину, а то бригадир на маты изойдется…Чуть опомнившись, взяв себя в руки, Смолин сделал первый шаг к двери, второй, третий… Никто на них так и не кинулся, стояла тишина. Чуть повернув голову, он увидел краем глаза, как из подъезда выскочил третий орёлик, тоже в каске и жилетке, с АКСУ на плече — и мотор машины моментально завёлся. А там за ними захлопнулась дверь, и никто не кинулся следом, никто не встретил в кабинете…
По спине стекало добрых поллитра пота.
— Пронесло… — фыркнул он, осторожно опуская на пол свой конец ноши.
— Ага, меня тоже…
Сдавленным голосом Смолин сказал:
— Я с тебя, бля, процент сниму за этакие фокусы… Запорешь всех когда-нибудь своими выходками…
— Не боись, если запорюсь, так один, уж отболтаюсь…
— Вашим бы хлебалом, бегемотик, да медок из бочки наворачивать… — зло сказал Смолин.
И незамедлительно схватился за дрель, вытащил из пластмассового чемоданчика сантиметрового диаметра сверло — чтобы наверняка, чтоб нервишки успокоить… Развинчивая патрон, всё ещё ворчал:
— Точно, сниму десять процентов, чтоб не доводил до инфаркта…
— Да ладно тебе, — посмеивался Федя, помогая ему подключать к розетке удлинитель. — Дери Маришку почаще, понужай коньячок вместо водочки — и не будет у тебя никаких инфарктов… Ещё одна пушка не нужна?
— Поди ты!
— Да нет, я не про эту… Понимаешь, дошёл слушок — в Чушумане, у староверов, валяется за околицей какая-то пушечка… И судя по тому, как её описывают, она непременно казачья, то бишь семнадцатого века, не позже… Потому что позже гарнизонов с артиллерией в той глуши отродясь не водилось, а вот казаки в тех местах при Алексей Михалыче как раз бродили… Интересует?
— Вот с этого и надо было начинать, — сказал Смолин, завинчивая патрон сверла. — Действительно, какие там гарнизоны с артиллерией… Вот только — километров семьсот…
— Ну и что? Шестьдесят шестой газон я добуду, выберем время — и махнём? Натуральная пушка семнадцатого века… А? Даже если бабки пополам, всё равно получается прилично…
— Подумаем, — сказал Смолин. — Держи покрепче, и глаза береги, сейчас стружка брызнет…
Басовито взвыла дрель, сверло стало помаленьку углубляться, в ствол авиапушки…
Глава 3
ПИТЕРОМ ПРИРАСТАТЬ БУДЕТ…
В отличие от шумного, бесшабашного, с душой нараспашку Боцмана Рома Левицкий (а может, и не Рома, и не Левицкий) был человеком совершенно другой породы. Всё произошло по заведённому порядку: аккурат через сорок минут после предварительного звонка у чёрного хода остановилось такси, откуда и высадился Левицкий, без натуги неся продолговатую картонную коробку, тщательнейшим образом перевязанную прозрачным скотчем, с удобными верёвочными ручками, украшенную полудюжиной сиреневых значков, означавших «верх» и «стекло». Что содержимому противоречило напрочь, конечно, но так оно гораздо безопаснее выходит…
Рома знакомой дорогой прошёл в кабинет Смолина, поставил коробку в уголок и остался стоять, не глядя по сторонам — невысокий, достаточно неопределённого возраста (около сорока вроде бы, но сразу и не скажешь, в которую сторону), продолговатое лицо никаких особенных чувств не выражает и способно улетучиться из памяти очень быстро, если не стараться запомнить специально…
Смолин даже не предлагал ничего из обычного дежурного набора — ни присесть, ни чаю-кофе, ни даже закурить. Как-никак встречались шестой раз, и всё было известно заранее… Он только спросил, стоя у стола: