Антиквар

Старикан, столь же непринуждённо усмехаясь, не отвёл взгляда, пожал плечами с видом совершеннейшей невинности:

— Яковлич, ты ж не пацан, чтоб обижаться… Жизня нынче сложная и замысловатая. Я ж не тёмный пенёк, прекрасно знаю, что у бабки дома картин на хренову тучу денег… Знаю я, почём картиночки толкают…

— Откуда?

— Слухом земля полнится. Интересно ж…

— Ага, — сказал Смолин. — И меня, на всякий случай, тоже следует фиксировать? Вдруг я её не охраняю, а намерен совсем наоборот поступить? А?

— Бдительность — вещь небесполезная, — сказал Кузьмич. — Я тебя, командир, ни в чём таком не подозреваю, боже упаси, но порядок должен быть, когда рядом такие материальные ценности. Ты, сокол, хотя мне и платишь нехило, человек всё ж загадочный… да и сидевший, уж извини за откровенность… Я ж не говорю, что я на тебя куда стучу, я просто фиксирую абсолютно всё, что вокруг ценностей происходит… — он поднял указательный палец. — Культурных ценностей, заметь! Мы ж не тёмные, мы в допусках, как барбоска в блохах…

— Интересно, — сказал Смолин, улыбнувшись не особенно и добро. — И какая сорока тебе на хвосте принесла, что я сидел?

— А зачем сорока? Я, ежели помнишь, сорок лет присматривал за контингентом. И станови ты мне любую толпу, а я в ней всех до единого чалившихся высмотрю в сжатые сроки…

— Штирлиц ты наш… — хмыкнул Смолин. — Вот только я, Кузьмич, оба свои срока тянул за то, что преступлением да-авно не считается, и изъято из кодекса вовсе…

— Да мне какая разница? Я одно говорю: порядок должен быть решительно во всём…

Не было смысла обижаться всерьёз, устраивать выволочку — коли уж он не собирался замышлять против старухи что бы то ни было. Следовало просто учесть привычки Кузьмича, вот и всё. Поскольку наблюдатель из него, следует признать, был хороший — да и нет замены пока что…

— Ладно, — сказал Смолин, достал бумажник и извлёк пару ассигнаций. — Благодарю за службу, вот тебе зарплата за полмесяца. Начихать мне, по большому счёту, что ты и на меня тетрадочку завёл, но вот если что-то нехорошее случится, а ты, ветеран невидимого фронта, прошляпишь… Прости за откровенность, придушу, как проститутку Троцкого…

— Не гоношись, Яковлич, — сказал старикан веско. — Криминала не допустим ни в каком плане. Ты на меня зла не держи, я тебе очень даже благодарен за то, что вновь, так-скать, поставил в ряды, наполнил жизнь смыслом… но порядок, извини, должен быть во всём. Ни с чьей стороны криминалитета не потерплю, так воспитан партией и правительством…

Сволочь, подумал Смолин. Но сволочь — полезная, с его бессонницей, зорким глазом и тоске по работе. «Журнал наблюдений» получается отменный, что ни говори…

За его спиной звякнула цепочка, проскрипел засов, скрежетнул ключ. Спустившись по рассохшейся лестнице, он не спеша подошёл к «тойоте» и плюхнулся на сиденье рядом с развалившимся за рулём Шварцем. Тот глянул вопросительно.

— Посидим, — сказал Смолин вяло. — Чапай думать будет…

Ни о чём особенном он не думал — просто сидел, откинувшись на спинку сиденья, прикрыв глаза. Команда безмолвствовала, оберегая покой шефа — старые были сподвижнички, дисциплинированные, сыгранные…

Человеку постороннему эта его командочка могла и показаться странноватой — но только тому, кто в жизни не сталкивался с мирком антикварной торговли, о котором сторонние, рядовые индивидуумы знают примерно столько же, сколько о секретах сейфов Генерального штаба. Специфический мирок, знаете ли, никогда не стремившийся к публичности и славе, вовсе даже наоборот. Подавляющее большинство обывателей с ним так и не сталкивается за долгую жизнь. Миллионы людей отроду не видели живого, настоящего шпиона. Точно так же миллионы в жизни не столкнутся с живым, натуральным антикваром. А общего меж шпионом и антикваром то, что оба стремятся к максимальной конспирации, старательно притворяясь, что их не существует вовсе… И шпион, и антиквар попадают на страницы газет и становятся героями очередной сенсации, исключительно запоровшись. Мотивы поведения, правда, не вполне схожи. Шпион изначально занят исключительно тем, что нарушает законы. Антиквар законы нарушает постольку-поскольку, только там, где без этого никак не обойтись — а в безвестности должен пребывать ещё и в заботах о клиентуре. Серьёзный коллекционер вовсе не хочет, чтобы окружающие точно знали, сколько и чего весьма даже ценного у него расставлено, разложено и развешано по углам (что касается не только нашего беспокойного отечества, но и всего, пожалуй, благополучного зарубежья, где тоже не особенно и принято светить коллекции). И наконец, что на российских просторах, что за пределами оных собиратели, народ фанатичный и решительный, сплошь и рядом не озабочены стопроцентным соблюдением законности. Всё это, вместе взятое, и приводит к тому, что антиквар сплошь и рядом конспирируется почище иного шпиона: за всяким шпионом стоит держава, которая своего человечка попытается вытащить так или иначе, а вот антиквар такой роскоши лишён изначально…

Итак, бравая команда…

Шварц, получивший кличку за шварценеггеровское телосложение и даже некоторую похожесть морды лица, был тут самым молодым и биографию имел, пожалуй что, самую заковыристую. Судьба с генетикой раскинули так, что он был внуком знаменитого некогда шантарского профессора Кладенцева, сыном двух докторов наук (разнополых, естественно) — однако по какой-то неведомой причине вьюнош с младых ногтей питал лютое отвращение к интеллектуальной деятельности, высшему образованию, научной работе и всему такому прочему. И продолжать высокомудрую династию отказался категорически. Встревоженная таким шокингом родня (помимо исторического деда и небезызвестных папы с мамой насчитывавшая ещё не менее полудюжины обладателей учёных степеней) поначалу пыталась делать вид, будто ничего не происходит — и, навалившись скопом, включив все связи, всё ж пристроила Шварца в Шантарский госуниверситет — откуда он, приложив нешуточные усилия, вылетел ещё на первом курсе, без особого страха украсило своей персоной ряды воздушно-десантных войск и последние полгода оттрубил в Чечне, в знаменитом среди понимающих людей триста тридцать первом полку, благодаря своему уникальному бате, вышедшему из тех негостеприимных мест с минимальнейшими потерями. Оказавшись на гражданке, Максим (ещё не Шварц) выжрал должное количество водки и, закинув подальше в сервант пару регалий на ленточках и одну на булавке, какое-то время болтался без дела. По живости характера едва не подался в криминал, но тут судьба его пересекла со Смолиным, моментально оценившим все три ценнейших качества нового знакомца: Шварц, во-первых, был органически не способен отсиживать где бы то ни было с восьми до пяти, во-вторых, благодаря происхождению английским владел прекрасно, в-третьих и главных, отлично разбирался в антиквариате, большим любителем коего был дедушка-профессор. Плюс — никаких карьерных претензий и нутро прирождённого авантюриста в сочетании с неплохими мозгами. А потому уже седьмой год Шварц, как рыбка в воде, виртуозил в запутанных лабиринтах невидимого миру бизнеса.

Человек по кличке Кот Учёный в означенный бизнес забрёл чуточку иной дорожкой. Добредя до кандидата физико-математических наук, впав с началом перестройки в самую пошлую бедность, да сообразив вдобавок, что никакого такого научного светила из него, в общем, не вылупится, Вадим Иваныч Хижняк, большой знаток и собиратель икон, церковной бронзы и церковных же печатей, на этой почве знакомство со Смолиным свёл ещё во времена позднего Брежнева. И в конце концов, плюнувши на большую науку, целиком ушёл в антикварную торговлю, о чём нисколечко не сожалел. По жизни это был коротыш сорока пяти лет, абсолютно лысый и с аккуратной чёрной бородушкой, хороший каратист и нешуточный ценитель девиц не подпадавшего под Уголовный кодекс возраста. Из-за внешности он был незаменим в тех случаях, когда позарез требовался индивидуум, выглядевший стопроцентным профессором — очки с простыми стёклами, строгая «тройка» с полосатым галстуком, безукоризненная интеллигентская речь… Всякие случаются коллизии, не везде и пошлёшь Шварца с его устрашающими габаритами, ласковой рожей фельдфебеля расстрельной команды и неистребимой привычкой изъясняться на смеси мата и деревенского просторечия (совершенно необъяснимой при такой генеалогии)…

И, наконец, Стёпа Генералов, сорокалетний, поджарый, жилистый, усатый, с физиономией классического армейского сапога, каковым он много лет и являлся, дослужившись до майора и угодив под очередное сокращение в те безумные времена, когда министром обороны, по слухам, едва-едва не сделали мадмуазель Новодворскую. Смолин, поначалу намеревавшийся использовать его в качестве простого секьюрити, но очень быстро обнаружил, что отставной майор — неплохой знаток «холодняка» <Холодное оружие (обиходное выражение)> и германских наград двух последних столетий (давнее хобби, ещё с юности). После этого стало ясно, что Фельдмаршала, как быстро окрестили бывшего ракетчика, следует использовать на гораздо более сложных и деликатных участках работы…

Смолин встрепенулся, переспросил:

— Что?

— Я говорю — мочканут бабку, на хер, — повторил Шварц.

— Теория вероятности вещует, что процент подобного исхода стремится к конечной точке… — задумчиво поддакнул Кот Учёный.

— А что мы можем сделать? — пожал плечами Смолин. — Если божий одуванчик, обитая по-прежнему в романтичных шестидесятых, продавать холсты наотрез отказывается? Ну, это всё лирика. В конце концов, не факт, что её непременно мочканут. По большому счёту, покойный — не Рубенс, чего уж там. Это ради Рубенса сворачивают шеи, это Рубенсом имеет смысл торговать потаённо — но не Бедрыгиным всё же…