Антиквар
Шрифт:
— Василий Яковлевич…
Он чуточку вздрогнул, надо признаться, обернулся резковато. Дашенька Бергер, очаровательное, интеллигентное и утончённое создание, надежда родителей (каковые сами в мире высокого искусства достигли не особенно и много, а потому, как водится, все надежды возлагали на то, что родимое чадушко станет крутейшим искусствоведом).
Она небрежным движением сняла с головы чёрный платок — скорее уж невесомую косынку, надетую, надо полагать, исключительно по родительской воле. Судя по этому движению и абсолютно спокойному лицу, никакой такой особенной печали она и не чувствовала после утраты любимого дедушки. Ничего удивительного: Смолин примерно представлял, что она с малолетства слышала дома о милом дедушке: «собака на сене» и «старый придурок с хламом» — это ещё самое мягкое…
— Василий Яковлевич…
— Да?
— У меня к вам серьёзный
— Минутку, ладно? — попросил Смолин, вытаскивая из нагрудного кармана завибрировавший мобильник.
Выслушал. Отозвался парой коротких реплик. И отключил телефон, чувствуя, как на лице невольно расплывается улыбка. Это здорово, это чертовски здорово, наконец не просто определённость, а простор для манёвра…
— Итак?
— Василий Яковлевич, создалась такая ситуация, что мне и не с кем посоветоваться…
— О чём?
— Ну, это касается антиквариата… Я же знаю, что вы — великий знаток и профессионал…
— Да уж какой там великий…
— Всё равно. Главное — знаток и человек компетентный. Дедушка о вас всегда так и отзывался.
— И далеко не с обожанием, а?
— Ну, в общем… — Дашенька похлопала ресницами в некотором смущении. — Но это ведь не главное, как бы он о вас ни говорил в бытовом плане, считал вас крутым профессионалом…
— Даша, можно ближе к делу? Мне только что звонили, нужно ехать, дело важное…
— Мне нужно с вами проконсультироваться… по поводу одной вещички. Осталась от дедушки… — она оглянулась по сторонам с таким видом, словно опасалась слежки. — Это долгий разговор, тут, наспех, ничего не объяснишь, нужно обсудить всё обстоятельно и вдумчиво… Мне очень, очень нужен ваш совет…
— Ну, пожалуй… — сказал Смолин, подумав. — Ежели без уголовщины.
— Да нет, никакого криминала. Просто я человек всё же неопытный и могу здорово напортачить, а вещичка крайне интересная, и меня объегорить могут в два счёта…
— Хорошо, — сказал Смолин. — Я освобожусь уже через часок. Где бы нам пересечься…
Даша достала из сумочки бумажный квадратик:
— По этому адресу вам будет удобно? Я эту квартиру сняла на лето, так получилось…
Бегло прочитав адрес, Смолин кивнул:
— Понятно. Через час приеду.
Он кивнул и зашагал к стоянке. Интересные дела. Ручаться можно, что Дашенькины родители, интеллигенты «из сферы культуры» с соответствующей зарплаткой из разряда «кошкины слёзки», как ни баловали своё чадо, а всё же вряд ли смогли бы ей давать денежки на съёмную квартиру в центре. Удовольствие недешёвое, даже однокомнатная в том районе выскакивает в копеечку. Очень похоже, девица отыскивает самостоятельно средства к существованию — что ж, цинично прикидывая, милым девочкам это удаётся гораздо быстрее и проще, нежели потасканным мужикам, времена такие… Ничему не стоит удивляться с тех пор, как один его знакомый, оттягиваясь однажды с приятелями в загородном домике и вызвавши туда девиц из крайне элитного заведения, нос к носу столкнулся с собственной дочушкой — умница, интеллектуалка, в престижный колледж пристроена и уж безусловно карманными деньгами не обижена, а вот поди ж ты, и денег ей было мало, и на вульгарные приключения потянуло…
Ладно, всё это, в общем, неинтересно. О другом нужно думать: что у неё за вещица? Что такого могло ей остаться от дедушки — учитывая дедушкину личность? А вот тут уже простор для самых смелых фантазий. Мог Кащей, размякнув душой однажды, подарить внученьке нечто такое, с чем и к сэрам, пэрам и херам на «Сотбис» не стыдно показаться. Мог и оставить заначку — что если в комнате-тайнике хранилось далеко не всё? И теперь детка боится продешевить, прекрасно понимает, что сама ничего не смыслит в рынке, и облапошат её в два счёта. Предприимчивая детка выросла, палец в рот не клади, вон как легко и непринуждённо собрала приятелей и тряхнула опустевшую дедушкину квартирку. Чувствуется наследственная хватка — перепрыгнув через поколение, дали о себе знать Кащеевы гены. Вдруг да и выйдет какая выгода?
…Хозяин магазина «Эльдорадо» Николай Эрастович Демидов (как о том знала каждая посвящённая собака) дельцом был хватким, но, как многие, страдал пунктиком. Хорошо ещё, практически безобидным в отличие от педофилии, наркомании и порочной страсти к рулетке. Переклинило Эрастыча на генеалогии: не хочет быть старуха простою бабой, желается ей быть владычицей морскою… Вот уж лет двадцать, со времён угара перестройки, Демидов утверждал окружающих во мнении, что он, изволите ли знать, не с ёлки упал и не от посконных хлеборобов происходит, а имеет честь быть потомком тех самых Демидовых, что ставили заводы на
Урале, чеканили фальшивые рублёвики в подземельях и просаживали миллионы золотом на дурные прихоти.Доказательства были самые фантазийные — точнее говоря, зиждились исключительно на разглагольствованиях самого Эрастыча, сетовавшего на коммунистическое правление, когда все бумаги сгинули в вихре войн и переворотов, все семейные реликвии вкупе с фамильными ценностями разворовали злобные чекисты, а ежели какие архивы и избежали катаклизмов, то их с оглядкой спалили в буржуйке сами демидовские предки, дабы не держать в доме столь опасных улик.
Смолин иногда подозревал, что в торговлю антиквариатом Демидов для того и нырнул четверть века назад, чтобы собрать побольше вещичек, которые можно без зазрения совести выдавать за фамильные реликвии. Ежели фотография осанистого господина при бакенбардах и Анне на шее не подписана, то таковую можно без всякого риска разоблачения представлять снимком родного прадедушки, точно так же порой дело обстоит с серебряными портсигарами, орденами, чиновничьими шпагами и прочей мелочёвкой. В последнее время в столицах появились оборотистые ребятки, которые конструируют клиенту под ключ недурственные «семейные архивы»: тут и старательно подобранные фотографии, и россыпь старинных безделушек, и фамильные портреты, и эполеты, и многое, многое другое. Особенно ценятся интересные старые документы с совпадающими фамилиями — а ведь в столицах потихонечку работают свои Маэстро, которые при желании и за отдельную плату что портсигар снабдят соответствующей дарственной надписью («Его моему прадедушке сам граф Витте дарил от чистого сердца, так и написано, с твёрдыми знаками и ерами!»)
Самое смешное, что в те самые угарные времена Демидов даже выхлопотал подтверждающую его «права» грамоту — у какой-то из превеликого множества «Межгалактических геральдических палат», расплодившихся, как блохи на барбоске. Сколько ему это стоило, история умалчивает, но грамота и сейчас красовалась на стене: многоцветная печать, императорские орлы, куча красивых печатей, раскудрявейшая подпись герольдмейстера, то ли Пупкина, то ли Ляпкина…
Что бы там ни было в начале, теперь Эрастыч был торгованом хватким — разве что порой на него находило и он начинал разглагольствовать про свой известнейший род, пересказывая байки ещё дореволюционных времён, почерпнутые из букинистических редкостей, или с таинственным видом вещал, как он списался на неделе с очередной седьмой водой на киселе, потомками Демидова, обитающими то ли в Патагонии, то ли на южных отрогах Гималайского хребта, как был ими заочно признан, заочно же облобызан, а потому вот-вот всё же начнутся поиски демидовских кладов, скрытых которое десятилетие то ли в подвалах полуразвалившихся уральских башен, то ли в швейцарских сейфах. Свои эти минуты ужасно любили — потому что именно в этот момент Эрастычу, обычно недоверчивому и въедливому знатоку, которого на кривой козе не объедешь, можно было, пользуясь его расслабленным состоянием, впарить чёрт-те что, якобы имевшее отношение к уральским самодурам-миллионщикам. Смолин и сам этим пару раз грешил — потому что не использовать такой случай просто грех, в конце концов, не больного на голову обманываешь, а вполне здорового, только подвинутого на чужой генеалогии, да и продавал он Эрастычу не фальшаки, прости господи, а натуральную старину (вот только вряд ли имевшую хотя бы отдалённое отношение к настоящим Демидовым)…
Сегодня, впрочем, у него были совсем другие помыслы — да и Эрастыч, сразу видно, пребывал в насквозь вменяемой полосе. Что ему, впрочем, нисколечко не мешало с напыщенным видом извлекать сигаретки из массивного серебряного портсигара с гербом Демидовых: в нижней половине — кузнечный молот, в верхней — три каких-то хреновины наподобие буквы «Л». Портсигар был родной, сазиковский, да и герб у Демидовых, Смолин интереса ради проверял, именно такой — но вот об истории появления герба на этом именно портсигаре он кое-что слышал краем уха…
— Я так понял, всплыло что-то? — спросил Смолин, ощущая немалый охотничий азарт.
— Сразу, как ты позвонил, стали бдить, не в первый раз, чай…
Какая бы конкуренция и подковёрные интриги ни сотрясали тесный антикварный мирок, прежние склоки мгновенно забывались, если у кого-нибудь что-нибудь попятят — тут уж моментально начинается перезвон, все бдят в десять глаз, потому что завтра сами могут оказаться в таком же положении. Тем более что частенько мелкая шпана, стащив что-то в одном магазине, простодушно спешит продавать в другой, не представляя в своей юной тупости специфики антикварного бизнеса, где все одной верёвочкой повязаны и знают друг друга сто лет…