Аполлоша

Он решил ни в коем случае не торопиться, ничего сегодня не решать, скульптуру с ходу не ставить на продажу ни за какие деньги. «Кинут, глазом моргнуть не успеешь. Для начала надо понять, что же на самом деле представляет собой это семейное сокровище, а может, и не сокровище вовсе – копия, каких сотни. Отлили в девятнадцатом веке, прадед – археолог привез и объявил ценностью несусветной. Может, прадед мой Тарас к тому времени свихнулся или еще чего? И стоит этот Аполлон, как любая копия, не бог весть каких денег. Но не две же копейки! Миллион-то хоть потянет. Нет, надо осторожненько…»

Так рассуждал Игнатий Оболонский, бродя по почти безлюдным залам салона, когда услышал:

– Интересуетесь чем-то конкретным или принесли показать?

Оболонский оглянулся. Мужчина лет сорока в безупречно сидевшем на нем темном костюме и умеренно строгом галстуке глядел с любезной услужливостью и подчеркнутым уважением. Бейджик на лацкане сообщал, что Игната встретил Малян Роберт Гургенович, менеджер-эксперт.

– Да вот, хотел бы оценить кое-что, посоветоваться, – напуская на себя солидности, прогундел Игнат.

– Прошу вас, я провожу, – эксперт улыбнулся профессионально

ласково и мягко, жестом указав на неприметную дверь в торце зала.

Они вошли в кабинет, две стены которого были скрыты от пола до потолка зелеными занавесями. Игнат почему-то решил, что эта парча скрывает стеллажи, где у них товар особой ценности, не для всех. Так оно и оказалось.

Роберт Гургенович пригласил в глубокое кожаное кресло, предложил чай-кофе, Игнат на чай милостиво согласился.

– Итак, чем могу быть полезен… Простите, как вас по имени-отчеству?

– Иван Петрович, – представился Игнат, еще по дороге решил от греха подальше соблюдать поначалу конспирацию – в прессе ему не раз попадались истории про ограбленных и даже убитых владельцев антикварных ценностей.

– А я Роберт Гургенович. Весь внимание, уважаемый Иван Петрович!

Игнат извлек Аполлона, завернутого в плотный полиэтилен, освободил и аккуратно водрузил на полированный столик.

Взору эксперта Маляна предстал бронзовый юноша ростом сантиметров сорок – пятьдесят с прекрасными, совершенными чертами лица, выдававшими раннюю зрелость, мужественность и даже величавость. Он облачен был в длинное покрывало, на манер классических античных статуй складками ниспадавшее почти до пят. Придерживая его левой рукой, он расположил правую ладонью вниз на уровне лба, чуть вытянув ее вперед, – то ли слегка отгораживался от солнечных лучей, то ли, наоборот, приветствовал небесное светило, а заодно и весь окрестный мир, то ли просто всматривался вдаль, за горизонт. Корпус юноши-мужа слегка подавался вперед. В меру мускулистые ноги довольно широко расставлены, одна чуть позади другой, мощные босые ступни упирались в бронзовый же, заметно траченный пятнами буро-зеленой патины постамент. Голову украшал венец о девяти невысоких лучах, придававших его прекрасному земному облику царственно-божественный мажор.

Даже не требовалось быть экспертом Маляном, чтобы оценить совершенство пропорций и деталей статуэтки, мощь ее мифологической символики, абсолютную гармонию с теми представлениями о великом и прекрасном, с тем миром, в которым творил вдохновенный мастер пока еще неведомого века. Но обязательно надо было быть «предпринимателем», психологом Маляном, чтобы правильно оценить ситуацию: «Скорее всего, лох. Принес – предположительно! – Вещь».

Любой зритель, обладай он хотя бы минимальным вкусом и эстетическим чувством, не мог не оценить красоту статуэтка. Выпускник ереванского художественного техникума Роберт Малян просек все и сразу. Психолог, человековед Малян просек еще и Игната.

Он не должен был терять ни минуты на любование статуэткой, а главное – не терять самообладания.

Ему в руки свалился клиент. С неба свалился прямо с античным богом под мышкой. Его нельзя упускать ни за что.

Это может быть фальшивка. Это мог сотворить классный литейщик пять лет назад в одесском подвале на Малой Арнаутской, или в маленькой мастерской под Парижем, или в квартале ремесленников какого-нибудь греческого острова Пафос, прячась от взглядов и гомона неисчислимых туристов. Но Роберт Малян десятым чувством определил, что нет, не фальшак, не дешевка, не конвейерный божок для туристов-зевак. Тут что-то… старое, старенькое, даже старинное.

– Вы позволите? – Задав вопрос в интонации риторической, Малян достал из ящика стола белые матерчатые перчатки, надел их с видом хирурга перед сложнейшей операцией, оттуда же извлек лупу и стал изучать скульптуру, аккуратно поворачивая ее по оси, наклоняя туда-сюда, ведя лупу медленно, сантиметр за сантиметром.

Откуда было догадаться Игнату, тотчас проникнувшемуся уважением и доверием к специалисту, что за этим экспертным изучением не стояло ничего, ровно ничего, кроме желания произвести впечатление на него, дурака.

Роберт Гургенович, обладая кое-какими познаниями в сфере живописи и графики девятнадцатого-двадцатого веков, а также разбираясь чуть-чуть в фарфоре двух-трех знаменитых русских заводов того же периода, ровным счетом ничего, ну ни бельмеса не понимал в скульптуре, тем более в изделиях из бронзы и уж тем более в античных или выполненных под антику.

Малян ваньку валял. И тянул время. Он должен был точно, безошибочно разыграть партию. Не впервой, но схема всегда требует поправок применительно к типу лоха. Полный – не полный, алкаш – не алкаш, уровень образования, темперамент, местный – приезжий, оставит под расписку – не оставит, спер – нашел на чердаке, упрям – податлив, поведется на неформальную сделку – заартачится и т. д. Обо всем этом нельзя было спрашивать напрямую. Особенно поначалу: это нарушение, риск, отход от методики, прямой путь к потере клиента. Малян исподтишка бросал быстрые взгляды на Игната, прикидывая единственно верную интонацию.

А вот и первая промашка. Непростительная. Он забыл, что клиент просил чаю. Тихо вошла Наташа, поставила поднос на маленький столик в углу кабинета. Она увидела статуэтку.

«Идиот! Как же ты мог! А извиниться, выскочить на секунду, отсрочить чаепитие!.. Ну и что, что любовница? Сегодня да, а завтра нет. Болван!»

Наконец он завершил осмотр. Убрал лупу. Стал медленно снимать перчатки, взгляд слегка рассеянный, задумчивый. Лицо выдавало напряженную работу памяти, вскрывающей пласты знаний о предмете.

– Ну, что я могу сказать? Поверхностный предварительный осмотр, к сожалению, не дает поводов сильно вас порадовать, уважаемый Иван Петрович. Не стану утомлять профессиональными терминами и нюансами, но ваша вещь выполнена отнюдь не во времена Софокла и Еврипида, мягко говоря. Полагаю, лет ей сто от силы, тип литья и некоторые визуальные характеристики поверхности металла достаточно внятно об этом свидетельствуют. Я вижу изъяны и несовершенства линий, грубоватые отклонения от некоторых хрестоматийных пластических канонов, свидетельствующие о дурной импровизации скульптора – ремесленника.

Роберт Гургенович говорил еще минут пять, неторопливо, степенно, как бы взвешивая каждую свою оценку. Это была одна из лучших импровизаций очаровательного дилетанта и проходимца.

По мере приближения печального для Игната приговора он все больше мрачнел и мысленно опускал изначально вожделенную цену до семисот, пятисот, а потом и трехсот тысяч. И с горечью понимал, что, как говаривал кто-то из героев «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, «это не спасет отца русской демократии».

– Сколько? – уныло спросил Игнат, когда эксперт наконец замолк, тяжело выдохнув.