Аполлоша

Она отказалась от двух заказов, сидела дома и, перекусывая чем бог пошлет, ковала железо, «не отходя от кассы». В выходные почитала в Интернете кое-что о бирже и, будучи женщиной умной, озадачилась не на шутку.

Да, находятся ловкачи, которые сливают или получают тайную информацию о котировках. Такую называют инсайдерской. Но она поступает обычно от высоких, осведомленных людей и – самое главное! – про акции какой-то одной фирмы, максимум двух. А здесь… За дни торговли она совершала неизменно успешные сделки с акциями примерно двадцати разных компаний, начиная с самых известных и кончая «высокорисковыми» из третьего эшелона, как писали о них в статьях. Как такое может быть? И кто они такие, чтобы?..

«Дура, дура, не думай ты об этом, не отвлекайся. Объяснили тебе: некий голос они слышат. Ну и ладно. Пусть нашепчет на миллион плюс миллион обещанный – домик в Греции не купишь, но хоть жить сможешь нормально. А может, и купишь…»

Но сомнения и страхи покоя не давали.

Глава девятнадцатая. Растворился он, что ли?

Хозяину, разумеется, доложили. Роберт оказался на ковре спустя пять дней после визита «Ивана Петровича».

Особняк на Рублевке он удостаивался посетить трижды. Там Хозяин принял его на работу, там похвалил и выдал увесистую премию за небольшой морской пейзажик, в котором Роберт безошибочно учуял Айвазовского и «развел лоха», и, наконец, за фарфоровую фигурку лошади и всадника, купленную у интеллигентной бабули за пятьдесят тысяч рублей и оказавшуюся работой неизвестного китайского мастера десятого-одиннадцатого века стоимостью семьсот тысяч долларов – конверт последовал отменный.

В сравнении с этими операциями прочие были мелковаты, но неизменно выгодны для Хозяина, что-то, видимо, оставлявшего себе в коллекцию, что-то пускавшего в оборот.

Роберт понимал, что за ним все равно был пригляд. Но не это обстоятельство, а принципы не пускали разжиться втихую. Им и следовал, выложив все начистоту.

Хозяин был явно не в духе. Он поглядывал на Роберта из-под кустистых черных бровей и поигрывал желваками.

– Я понимаю, Грант Григорьевич, могла быть хорошая вещь. Но не факт, совершенно не факт. Тем не менее мы, со своей стороны…

– Что «с твоей стороны»? Что? – Хозяин раздраженно отмахнулся. – А если это Возрождение или даже высокая антика? Я показал снимки с камеры специалисту. Он не исключает. Но должен пощупать, отдать верным людям на экспертизу. Как можно было упустить? Твоя задача – быть готовым к любому повороту событий. Ты прокололся, Роберт. Надо исправить. Надо найти.

– Ищем непрерывно. Наши люди в МВД помогают. К сожалению, вариант иногороднего не исключен. В этом случае…

– В этом случае придется оторвать тебе яйца, дорогой, – резюмировал Хозяин.

Роберт похолодел. Он слишком хорошо знал, что Грант Григорьевич не любит и не привык выражаться фигурально. Там, где когда-то провел немало лет, формулировали чисто конкретно.

Он и вправду делал все что мог. Отпечатки пробили по базам – ноль. В фототеке тоже ничего. Он сам подключился к Додику в его хождениях с фотографией. Более того, попросил о помощи родного брата Ашота, единственного, кому мог такое доверить. Ашот был не в этом бизнесе, но даже под страшной пыткой не сболтнул бы лишнего: они слишком любили друг друга и покойную маму.

Они разбили центр по секторам, мотались как проклятые – без толку. Роберт проехался на всякий случай по салонам, антикварным магазинам в надежде на чудо. Это были отчаянные попытки спасти свои гениталии.

Они выборочно опрашивали водителей желтых такси, стоявших на том месте или проезжавших мимо – под благовидным предлогом, мол, приезжий родственник пропал, не знакома ли физиономия.

Еще через десять дней Роберт решил не дожидаться вызова Хозяина и позвонил по экстренному каналу, которым еще ни разу не пользовался. Его соединили.

– Здравствуйте! Я вынужден признаться, что мы не нашли. Готов нести ответственность.

Роберт долго репетировал текст и интонацию, понимая, что неточный выбор может лишить последнего шанса на снисхождение.

Он произнес эти реплики спокойно, без дрожи в голосе, с чувством собственного достоинства, но с явным сожалением о провале.

Пауза длилась секунд десять.

– Ладно, живи. Если бы я наверняка знал, что там была вещь, отрезали бы тебе яйца вместе с твоим баловником, – и Хозяин добродушно засмеялся. – Но искать продолжай, понял.

Отбой. Слава богу, он был в хорошем расположении духа. Роберт вытер рукавом обильно выступившую испарину. «Надо пойти, набить морду Додику и сказать, что так Хозяин велел. Все из-за него. Вот сволочь…»

Глава двадцатая. Те же и Утист

В середине декабря они решили «подбить бабки». В пятницу семнадцатого вечером, после завершения торгов, все трое собрались у Игната. Разумеется, статуэтку хозяин убрал под замочек в старый платяной шкаф, что всю жизнь монументально громоздился в кабинете. Ключ – в ящик письменного стола, как делал теперь всегда перед маловероятным, но возможным появлением любого гостя.

Впереди было два дня блаженного отдыха – биржа по выходным не работает. Все это время «концессионеры», если воспользоваться ироническим термином незабвенных Ильфа и Петрова, вкалывали за компьютерами, как проклятые, отвлекаясь лишь на обед и неотложные личные нужды. Квартиры изредка убирали сами, придумав для Даши правдоподобные отговорки.

За три с лишним месяца пятьдесят три тысячи превратились в два с половиною миллиона. Сто без малого тысяч причиталось Любаше.

Изможденный Игнат ощущал небывалый душевный подъем. Гоша испытывал чудовищное раздвоение сознания. Реальная перспектива быстро разбогатеть с помощью потусторонних сил преображала азарт в нормальную человеческую жадность. Но литературные труды, творчество, наконец, привычная сценарная работа отброшены были напрочь, и мысль об этом не оставляла в покое. Он задавал себе вопрос, в кого превращается. Единственное утешение находил в самообмане – вот еще немного, пару месяцев и тогда… А что тогда? Судя по выводам Игната, намеченный горизонт предполагал еще как минимум год непрерывной, послушной и динамичной игры на бирже.

«Аполлон – что? Ему все равно – он бронзовый и вечный. А я? Жизнь уходит, сколько еще отпущено – бог весть, а я сижу и щелкаю мышкой, щелкаю мышкой…»

Георгий Арнольдович комплексовал по-страшному, ощущая, что глубже и глубже погружается в губительный для души омут, где нет места поэзии.

Любаша заметно похудела, несмотря на полную гиподинамию. «Господа, у меня задница приплюснулась, пальцы онемели, грудь усохла. Качество секса может пострадать», – с нарочито серьезным видом заявила она, придя к назначенному часу. Все расхохотались.

Она была счастлива. Теперь хватит денег и на уход за мамой, и можно себе кое-что позволить. А впереди… Если так годик-другой пощелкать, можно и домик себе прикупить у моря, и путешествовать по миру – то, о чем она мечтала, с вожделением рассматривая туристические буклеты.

И все же – как они это делают? Женское любопытство и излишняя для такого случая образованность и осведомленность время от времени выводили из себя.

Они накрыли стол, выпили за успех. Игнат держал речь. Это был другой человек, словно подменили. Словно и впрямь он сумел отторгнуть изнуряющие воспоминания и ломоту душевного одиночества. Гоша все глубже утверждался в отрадной мысли, что Игнаткина самоубийственная дурь повыветрилась, уступив место нормальному желанию дожить в абсолютном достатке. Гоша поражался, откуда в нем эта коммерческая рассудительность и здравый расчет.