Апология

VI

В морозный вечер переулком темнымвхожу в утробу желтую метро,как к электрическому Левиафану.Мне время кажется библейским,а мы живем в дохристианской эреи ждем явленья нового мессии,которому досуг есть нас спасти.Я замерзаю в мире помраченномвойной и иродовой властью,я силюсь вспомнить, кто я и зачем,и для чего душа моя смотреласьв луну, подставленную небом?Какой сомнительный источник света…

ноябрь 85

ОДИССЕЙ

На полированные островкимеланхолического заведенья,под вечер, из людской рекиценителей кофейного сиденья,разносчиц улетающих ресниц,пестреющих нарядно плавникамив размытой ряби проходящих лицпод плещущими светом фонарями —выуживает, отворяясь дверь,и очередь, подставив чью-то спину,сопит и извивается как зверь,заглатывая фимиам машинный.Здесь продают с наценкой огурцыпод причитанья стереосирены,дешевый кофе с запахом грязцыи цветом в колер знойного шатена.Здесь можно времени сухой песокне замечать, сквозь пальцы сея,и разбавляя темных зерен соккусочком сахара и грустью Одиссея.

11 апр. 85

x x x

Птичьи головки в небо воздев,шевелятся флаги у глаза,проплывает черный морской лев —мокрый футляр контрабаса,вносят деревья зыбкие телесав напряженный гул транспортных остановок,дождь в пространстве стоит как слеза,не касаясь сердечек новыхзеленых листиков на ветвях,молодой земли, поднимающей травы,табачного столбика, зажатого в губахтрехмерного лица без траурной оправы.Не то чтобы я себя люблю —просто больше чем о других знаю,нечто вроде якоря кораблю,собственно «я» себе представляю.Что-то должно упираться в грунт —ножка ли циркуля, нога объекта,имя, становящееся во фрунтза пятнадцать лет до конца века.Трется цепь о крошащийся матерьял,уходя на дно в туманных потемках —и гуляет в далеких зеленых морях —в странных современниках, собеседниках, потомках.

11 мая 85

экзерсис

I

В полосе отчужденияизвестные учреждения,служа миру,по радио строить лируи подводить часы,близ цветущей лозыумолкающей героини,вклеивающей в усыупоительное лобзанье на семейной перине.Думаешь: все рифмы ещё впереди,суринамская пипа*достойна всхлипа,пока одиночество отстукивает время в груди.В этой белой странерельеф лежащего тела,изгибающегося на простыне,очерчивает пределы,за которые не хочется выходить —это гладкая поверхность кожи —я забываю, что я — один,мы так беззащитны, так похожи.Смешиваем вдох-выдох-вдох —когда становимся сплошным касаньем —в этой белой стране правит бог,исполняющий прихоти и желанья.Уплываем, держась друг за друга.Чёрное небо кажется лугом.Позвонками касаемся звёзд и планет —там не понимают слова «нет».…………………………………………….…………………………………………….…………………………………………….…………………………………………….Я плохой переводчик. Я забыл языки.Ты живёшь в сплетеньи сосудов руки.Ты по венам течёшь, ты толкаешь кровь(я не знаю рифму к этому слову) —может быть — это твои покровы,может быть — это безвыходный лабиринт).Мы вошли вдвоём — мы сгорим,как сгорает от собственной краски роза —остаётся в пространстве застывшая поза,лежат на скатерти свёрнутые лепестки,как ослеплённые лампочкой мотыльки.Торопись, торопись,поднимай ресницы,вспоминай жизнь —зеркала и лица,пожиратель губной помады……проводя по ней взглядом,хочется сказать «не шевелись»Я как колючки, что жаждут в пустыне воды.На меня наступает песок, построившись в ряды.Наступает атасное утро после ясной ночи.По радио поют пионеры — дети рабочих.Солнце в окне дудит, как горнист.Смерть всё длиннее. Всё короче жизнь.Всякая жизнь.Моя жизнь.

* вид жаб

II

Наташа Шарова целовалась у лифта,не убирая рук с лифа.Её никогда, к сожаленью, не узнает страна.И когда её предадут могиле —Господом будет посрамлён сатана,но не задудят по ней заводы и автомобили.О ней никогда не будет поставлена пьеса,в которую она выпархивает из леса,намалёванного на широченном холсте,прижимая к незапятнанной шейке лесной букетик.На ней не скоро женится перспективный медик,конструктивно и пламенно заявляющий о её красоте.Они не поплывут по сцене в скрипучей лодке.У него не будет конкурента в пилотке,отвалившего неизвестно куда,но явно не возводить над болотами города.Во втором акте не обнаружится её недальновидная мать,и когда Наташа будет пластично-кротко стиратьмедицинский халат в оцинкованном корыте,улыбаясь так, чтоб увидел зритель,как она трогательна и ранима,даже когда её пилит мамаша неутомимо,не вышагнет из боковой кулисы отец —долбануть, понимаешь, кулаком по столу, и положить конецнедостойной сцене в предыдущей картине,не вспомнит дедушку, подорвавшегося на минеещё, понимаешь, в 1915-том году,и, видимо, отродясь моловшего ерунду,не снимет кепку с прилизанных седин,не вынет угретую на груди(с боковой резьбой!) многоугольную деталь,за каковую в третьем акте, понимаешь, получит медаль,а уж по каковому поводу не стащит с гвоздя гитаруи что-нибудь не сбацает с патефонного репертуару.А Наташа не шепнёт разомлевшему медику «я — твоя»Папаня, понимаешь, не пересвищет на свадебке соловья.Его не обнимет друг-лекальщик Пахомыч,прикипевший сердцем к этому дому.Он не будет приговаривать за чаем «мы ещё повоюем»Не обзовёт медика (в сердцах) «ветродуем».Не засверлит с папаней в полуночном цеху.Не пожалуется медику на свербенье в боку«особливо, ежели, скажем, дождь или сухо»Отчего медик не преклонит красное ухок немодному, но выходному его пиджаку.И никогда в развязке нашей волнительной пьесыне прогремит и не вдарит заупокойная месса,при звуках которой, двигая стульями, встанет на сцене народ.И когда Пахомыча протащат сандалетами вперёд —не разведёт руками, понимаешь, потрясённый папаня,не подаст ему накапанной валерьянки в стаканеНаташа Шарова в оттопыренном на животе платье,а потом, очень стройная, в очень домашнем халате,не склонится с медиком и папаней в приятном финаленад плаксивой подушкой, которую втроём укачали.

III

Моя бедная героиня,цирк сожгли, ускакала четвёркалошадей в голубых султанахи неоновых трубках синих,из бетона воздвигли органпо проекту чухны,свиданьяназначаются там, как прежде,и с помадой стоят цыгане,в проходныхте жедяди торгуют водкой,и бульвар поруган разрытый.Ты была на нём самой кроткойветкой, к телу его привитой.Моя бедная героиня,на каких ты теперь подмосткахперед зеркалом губы красишьи талдычишь свои монологио себе, о дочке ли, сыне,о творящемся безобразьи,и уже подводишь итогикрасоте, растворимой боемчасовым, от театра кукол,уносимой снежинок роемили листьев в кулису, с кругаповоротного в мощной аркетеатральной… хлопки и крикипроникают за пышный бархат,и цветы, в основном — гвоздики.

ПРАЗДНИК

Знамена, знамена, знамена, знаменаи транспоранты,оркестры, гитары и клавиши аккордеона,солдаты, солдаты, солдаты и демонстранты,слова и портреты, слова и портретыи мегафоны,шары и букеты, шары и букеты…— В колонны! В колонны!Трибуна, трибуна! Трибуна!! Трибуна!!!У-р-р-р-а-а-а под трибуной!Под небом в широких знаменах пурпурных,под маршем бравурным!И пенье, и пенье, и пенье, и пенье,фанфары и голос!И мечется город в горячке весенней,подпитый, веселый,и дети и взрослые, трубы, спортсмены —все в громе и гвалте…и пестрыми клочьями праздничной пены —бумажные розы и кожа шаров на асфальте.

25 мая 85

x x x

В белом гольфстриме простынных складокхлеб твоих губ не горек, не сладок —только нежен — из дышащего теплаподними незрячие купола,влажных ресниц сторожащие тени,руки, ищущие сплетеньяс медленным временем любящих рук —это убежище, тающий друг.Головы наши летят на закат.Жутко над крышами траурных башен —вид голых улиц воистину страшен…хочется смыться за рамку — за кадр.Ноет полчерепа, ищет, коричнев,взгляд совершенно другое, другое,что-то извне непомерных количествкаменных лиц и гранитных покоев.Я не хочу уточнений, не нуженэтот букет, расцветающий в горле —это другое, и я не разрушен,даже когда этот воздух разгромлен.Шорох — и шаркнули в небо шары!Стянуто горло в два конуса, будтотихо, песчинками, через шарфыночь переходит за стеклышком в утро.

16 ноября 85

КРЫМСКИЕ СТИХИ

I

Там где медная птица на дереве медном сидит,там где двое волчат под сосцами у медной волчицы,вдруг за тридевять верст я услышу, как море гудит,будто встав на дыбы, доплеснуться сюда оно тщится.Обезлюдевший пляж миллионы его языковлижут так далеко, что не верится в «Черное море»,только ты, человек каменистых его берегов,мне напомнишь, что вкус его вечен и горек.Перепутанный, душный, каштаново-рыжий поток,сладковатые губы и черносветлые пряди,вечноспрятанный, бледный, задумчивый маленький лоб —ты подобием моря мне видишься в каждом наряде.Ты как воздух морской — ослепляющая новизна.Я хочу искупаться, я усну на полоске прибоя, —ты штормишь, ты на сушу выходишь из снаи меня забираешь, как камешек карий с собою.

II

В это небо войду половину его перекрыв,как бы ты ни глядела — мою в нем поверхность увидишь,через воздух густой, время пенными свитками свив,я с тобой говорил бы сейчас, как новый Овидий.Я бы вспомнил, как разрушаются царства и жалко уходят цари,как псари, только то и живет на земле, что невечно —имена наших чувств с бесконечной печалью внутри, —остальное, как маленький день, быстротечно.

III

Завтра август растает, как медленнотающий воск.Завтра август тягучий остынет, расколется август хрустальный,мы от грусти цикад, от мохнатых медлительных звезд,как глаза у людей в полнолунье, тихи и печальны.Завтра август сухой рассеет невесомого облака тень,и как горько во рту и глазах, как солоно-горько.Войско дышаще-жаркое, имперская августа лень,— Август, где ты — ау!— Там, где шкурка миндальная да апельсинная корка.