Апология

x x x Дотлевало волокно слова в пепла горсточку, в чашке плавало окно с лопотавшей форточкой.

Разговор в глухом углу, шепот без свидетелей -выдоха азот -- в золу через губы в -- вентили.

Лязгали вокруг котлы -полыхали адские, да торчали, как колы, градусники блядские.

Колбасился карандаш по бумаге черканой -выкаблучивал "не ваш", хоть стучите в органы.

Начинался месяц-март гулькавшими тенями, молоком поднялся пар, где пичуги тенькали.

...Заходило подо мной облаками пьяными небо целое -- домой над чужими странами. 16 марта 95

x x x Я теперь часто тебя вспоминаю по ночам во сне. Наверно скучаю. Вижу -- ты... и идет снег. Знаю, зарыт в промерзшую землю. Земля скрипит на морозе -- делит Яростно-резкой чертой потери Нас на два яруса. Ты -- в партере. Мне плохо слышно с моей галерки, Чем там дышат. Об чем разборки? Что там за драма дурная длится? Черная яма, нельзя спуститься. март 95

x x x Ребенку кажутся незыблемыми вещи: огромные холмы реки, сама река, с ее неповоротливой водою -и если бы она вообразила, что можно ее как-то изменить на лоб ее высокий набежали б, колеблющие лодочки морщины.

Вот мост стоящий вполколена в ней, вот мамонт с розоватой шерстью, в котором детская библиотека, а также тминный хлебный магазин. Отец сидит с своей газетой вечной, и мальчик -- у немытого окна трясущегося красного трамвая. Никто не может позабыть себя и кем-то стать другим хоть на минуту. И каждый видит разные картинки: ребенку кажется все в мире неизменным и слишком крупным по сравненью с ним.

Отец уверен в том, что целый мир меняется, пожалуй, слишком быстро: себя он помнит мальчиком, вот здесь, сидящим у окна трамвая. Рядом сидит его живой отец.

Огромная, спокойная река шевелится, сгибая к Югу воду в суставах керосиновых, в холмах, и детская стоит библиотека. Из окон ее видно, как сидит в трамвае мальчик и глядит наружу, и рядом с ним его большой отец, от перемен уставший, потому-то отец предпочитает переменам газету неизменную свою.

Но для ребенка все совсем не так: скорее мир перевернется, чем исчезнут его вечные детали -незыблемые вещи или люди: река и мост, библиотека, садик, отец, его газета и трамвай...

Как будет он когда-то удивлен, вдруг обнаружив их уничтоженье, когда проснется в комнате один -- нет ни реки, ни жуткого моста, ни голубых холмов правобережья, ни красного трамвая-шатуна, ни вечного отца с газетой вечной, ни мальчика, которым был он сам, ни города, ни той страны вообще. февр. 95

ОКНО

I

Забудь как сон, как шарф стянув, одно лицо, одну страну.

В краях тех нет давно тебя, не падал снег глаза слепя.

Пустее всех земных пустынь пространство в тех местах пустых.

II

В вечнотекущую воду забвенья забредаешь по грудь, по кадык, только ртом над поверхностью дышишь, не проси у глухих одобренья -уплывут по теченью, не слыша.

Лишь уключины скрип, да глухой говорок, будто спишь, хочешь сон прекратить и проснуться. Подгоняет волну неживой ветерок и не выйти, назад не вернуться.

III

Там где огнями изранено небо до белой кости -остров туманными гранями сжал небоскребы в горсти, стрелка секундная сдвинута, улиц стучат клапана, жаль, что еще одна вынута синяя ночь из окна. 5 февр. 95

x x x В заресничных лесах видит зрячее место зряшное время всполошных прогулок в молочных прогулах мороза-наркоза, гребя все в себя, загружена жизнь, такой как была: переулок, гребни снежные крыш, голос лимонного цвета (нам светила луна из темна), степь убитых сугробов, впечатавших обувь, повадки подошв, брошки подковок сапожек не по погоде, их удлинненую дрожь и качанье, цепкий кобальт теней синеватых, где печальный Пушкин бульварный смотрит на лунки, голубиные лапки, клевер кошачий, парный, снежные дюны, рельефы улиц-- ожило там, где тепло, куда холод заявляется под Рождество и то ненадолго, и гулит капель-карамель, а двадцать шестого выбрасывается отслужившая елка. 18 окт. 95

x x x Закатились на небо травяные колеса лугов. Слышишь наркотический шорох расступающейся зелени. Сколько клевера в мокрых гимнастерках полегло звездами, пуговицами, розовыми затылками в землю.

Сам не больше куста. В резиновых сапогах. Товарищ божьих коровок, бабочек, щавеля. Тебя толкает, пружиня в заплетающихся шагах, прокладывающих траншеи, мелькающая земля.

Сверкают голенища, в приклеевшихся к ним тычинках, пестиках, трухе, пыльце. Облепляют коленки мокрые пузыри штанин. И взрослые люди воздвигаются на крыльце.

Машут руками, но тонут в высокой волне травы, захлестывающей с крышей дом, с окошками, слепнущими на зеленом дне, за которыми мы живем, живем... 22 марта 95

* В Н А Д Л Е Ж А Щ Е Е В Р Е М Я *

РЕКВИЕМ на смерть Иосифа Бродского

I

На светотени мерзнущих плечах, на зимнем дне в зажмуренных очах и сне его -- не раскачать, не сдвинуть: любой рычаг погнется -- прислони к вступающему в наши дни отсутствию, к его непобедимой

чугунной хватке -- крепче дланей нет - на всем теперь, как снег нетающий -- его исчезновенье, касается ладонь виска и затухает резкого свистка сверлящая команда к отправленью.

Он входит в переполненный вагон. Вокруг него таких же легион с остывшей кровью. Сомкнутые вежды и переполненность не делает помех, а места -- ровно столько же для всех, как до него, до них и прежде.

Пространство в этом худшем из миров, в которое все наподобье дров вносимы -- расширяется все больше, и отсвистев к двенадцати часам, кондуктора, не склонные к слезам, флажками в божьей шевелят пороше. Не говорю ему "усни", и так он спал -- и он не подал знак нам явственный, но выйдя вон из простынь - прошел над крышами, неслышно, как звезда, на тот тупик, что мерно поезда по снегу в выдышанный отсылает воздух. 28 января 1996

II

"Отравлен хлеб и воздух выпит" ... О. Мандельштам "...холодным ветром берега другого"...

И. Бродский

Там весь двор замшел, волосом порос, мой табак сипел, серых папирос

я глотал дымок, комковатый яд, я понять не мог: да на кой я ляд

скучный воздух пью или тюрю ем, каблуками бью по каменьям тем?

Я свечу палил, ночью горбился, но меня спасли те два голоса:

говорил один темным табором, он меня водил к небу за руку,

а другой тащил от камней в волну - море разделил и повел по дну. 6 февр 96

III

Он открывает дверь, вешает свой куртец, веник берет, заметает в совок песчинки. Это чужая квартира, он здесь на время жилец. Он не дает телефон, но постоянно звонят кретинки.

Однажды приходит седой, красногубый поэт, с ним какой-то шустряк, щелкающий "минольтой". Он понимает не сразу, что попадает в бред, что в этом бреду не больно.

В вазах сохнут цветы, уставшие от похорон, лежа у гроба они шли параллельным ходом к острову на восток, куда отплывет паром с вытянутым плашмя, припудренным пешеходом.