Апология

Так и выходит из кулис свобода и гипсовые рушит изваянья, и топчет обесцененные деньги, и приобщает отроков страстям.

В Перми, Саратове, Новосибирске штудируют язык языковеды, "шнурки в стакане"*, "ваучеры", "лизы" по алфавиту строят в словари,

и если "в родине"** на той же ниве ты продолжаешь поприще свое переведи меня на речь эпохи чудесно оголенных постаментов. 93 г. ________________ * родители дома; ** в нашей стране (сленг)

x x x Когда я вспоминаю те края, я вижу ряд предметов неподвижных: луга и рощи не меняют места, а мимо них бежит все тот же поезд, и с той же проводницей пассажир, терзая летную фуражку, любезничает в тамбуре укромном, но скоро станция и ей махать флажком.

Все так же там пылят дороги, асфальт долбают в том же месте, газеты продают в киоске том же и церковь ремонтируют всегда. Миграции строительных лесов, таинственная вязь заборов подчинены нордическим законам, незыблемым, как восхожденье звезд.

Как девки в русском хороводе, по кругу ходят милые явленья: вот в этой подворотне пузыряют, занюхивая водку рукавом. А тот чердак -- любви стоячей служит, и сколько ж из него взошло детишек, какие страсти он не повидал. Там провожают юношу в тюрьму, а здесь оттуда же встречают тятю.

Уж Ильича и Сталина не колют подростки на томящейся груди, но на плаксивых надписей набор и на русалок мода не проходит, как на восход светила в бирюзе и купола, что означают "ходки".

И я, отрезанный ломоть, на дне зрачков Россию осаждаю, тюремно-праздничной архитектуры Кремля приветный узнаю напор, и заводных солдатиков кремлевских, печатающих шаг, как сторублевки, и трупно коченеющих у двери, ведущей в подземелье, где живет Кощей советский перед погребеньем... 92 г.

x x x Мир стоял на зеленых ногах, как цветы, корни трогали глиняный ларчик воды.

Бледной флейты лепечущих девять колен дышат в зернах проросших в хорошей земле.

За болтливой цикадой ходили в саду, птицы падали в воздух с травы в высоту.

Мы казались им меньше цветущих кустов, чем-то вроде махавших руками крестов.

Нас терпели деревья и шмель облетел, шевелилалась трава, миллионами тел

подставляя суставы свои под шаги, а ложились -- ребенком касалась щеки.

В этом тихом собраньи не помнят о нас, бук кивает и клен составляет указ,

а азалии в зале краснеют за всех, кто пришел от реки и сияет в росе.

Входит солнце по капле безмолвной в холмы и смущает наивных растений умы.

Нас впустили цитатой в чужой разговор, в жесты сада, что помнит луны восковой

восхожденье и медные звезды в пазах лодок неба в несметных ночных парусах. апр. 92

x x x Внимая стуку жизненной машины, вставали, пили чай, листали книги, внимая-вынимая, мы ложились - диваны напрягались как заики.

Деревья разводили в небе руки, выкидывая птиц из желтых клеток, мосты повисли на бретельках, брюки сточила снизу бахрома за лето.

Как современно каблучки стучали - встречаем осень в правом полушарьи, пока поводишь узкими плечами - ключами в темноте по двери шарю.

Дождь пахнет мутной оторопью окон и мокрой головою после ванны, - горючая шуршит и бьется пленка и ....................................../обрыв/ 11 апр.92

x x x Сердце спускающееся этажами -сна содержанье,

гулкие лестницы и дворы -всегда пустые, цвета норы,

небо прижатое к крышам и окнам всей тоской одиноко,

в штриховке решеток повисшие лифты на кишках некрасивых,

перила в зигзагах коричневой краски -как сняли повязки, шахты подъездов с тихим безумием масляных сумерек,

любви, перепалок, прощаний небольшие площадки

в геометрии вяловлекущей жизни, склизкой как слизни,

город с изнанки -- двери, ступени в улиц сплетенья,

куст ржавеющей арматуры из гипсовой дуры,

лиловые ветви спят на асфальте смычками Вивальди,

скелетик моста над тухлой водою, сохнущий стоя,

холмы, к которым шагнуть через воздух не создан,

но можно скитаться в сонном кессоне, расставив ладони,

врастая в обломки пространства ночами, жизнью -- в прощанье. 25 июля 92

x x x Дней обраставших листвой и снегом столько прошло, сколько в льдине капель, смотришь назад -

города под небом осторожной повадкой цапель завораживают взгляд.

Время мое примерзло к стенам долгих улиц и маленьких комнат, не отодрать.

Красные лошади мчались по венам сорокалетним забегом конным в выдоха прах.

Вдох -- к средостенью -- к бьющейся мышце, чтобы остыть, потому что холод костью стоит в ней.

Каждую ночь возвращаются лица, слова, чей-нибудь голос, с ужасом слитый.

Лед нарастает минут, мне дают их так, не за что, слишком много, что делать мне с ними...

Люди живут в ледяных каютах, руки их трогал, каждое имя

губы грело мои, их дыханье смешано было с моим в молекулах общего мига,

данного нам на закланье на тощей площади мира.

Жесты уничтоженья -- жесты любви, объятий неподвижно застыли перед зрачками -

падающее театральной завесой платье, фонаря лебединый затылок, где встречались...

Не растопить белого времени хворостом комканых слов.

Давно за мной -- тенью за Шлемелем ледяными обломками кралась любовь.

Чувства, страсти и судорги, в горле комки -- остановки в розовой шахте лифта,

в голуботвердой, сверкающей сутолке льда, как на катке, тверже крови застывшей залито.

Лезть сквозь слепые бойницы в бумагу за словом исторгнутым -плечи застрянут,

так под хорошей больницей анатомы морга грудью крахмальной встанут.

Переплавляя в лед все, что я вижу, трогаю, отсылаю, зову,

пережигаю год в холод, белой золой отслаивая, живу, живу. . 92 г

x x x Что книги синеокие читать, когда и в них околевает слово, пехота окровавленных цитат уходит за поля в цветах ей соприродно пыльных и багровых.

Еще гремит ее брезент, бризант минут охотится за ней над хламом чужим и застилающим глаза, вот их и поднимаешь. Небеса невозмутимы, как царевич Гаутама. 12 янв. 93

x x x Дни летят, как семерки самолетов военных, с оглушительным ревом, над степенным Гудзоном, всклокоченным, пенным океаном лиловым.