Апология
Шрифт:
В горловую трубу кто глядит из оранжевой стужи, поднимая ко лбу пальцев стиснутый ужас,
запрокинув лицо сохраненного жизнью ребенка из лиловых лесов, в листьях, в комканых их перепонках.
III
С красно-каменным хлебом домов, с расчисленным миром квадратным томов или окон, гребущих углом брат на брата,
я сживусь наконец, я привыкну к себе, к окруженью крест на крест в хлябях хлебова жизни сражений.
Я беззвестный солдат не имеющей карты державы, нет штандартов сверкающих в ряд, только тоненький, ржавый
от соленой крови карандашик пустяшный, железный, да девиз "се ля ви!", да мотивчик марьяжный, болезный.
IV
Я
говорящие скопом в слоистый песок целлюлозный телом дырчато-белым, дево-драконом бесслезным.
Не ищите в них квелого олова, в черно-лиловом невеселом полку слово шло умирать по песку, по болоту за словом,
невесомый молчанья обоз за шагающим строем распался, и горой мертвецов накоплялись у пауз
их густые тела, в них еще моя жизнь остывала, стебли черной тоски шевелила, в снопы составляла
лбов, запястий и глаз, век и ртов пересохших, осипших, а потом звездным флагом, спеша, укрывала погибших.
Пусть лежат как лежат, пусть пухом им белым бумаги могила, в пальцах намертво сжав до высокой трубы Гавриила
шорох жизни моей, чешуи языка полукружья, говор русских корней, обороны смертельной оружье.
V
посвящается М.
Усеченье строки, потому что не хватит дыханья дочитать, досчитать до конца в чистом поле шаги. Усыханье распева идущего слева стихами, колыханием трав: "Мальчишки, что взять c них, везло им -- не знали свинца! Вот и сбились с ноги. Птиц разве помнят названья? Днем и ночью бродили в тумане...
– - Позовите того стервеца!
В самом деле, деревья деревьями звались. Гербарий был беден и бабочка бабочкой млела. Но они отзывались, когда их нe звали, нагретою медью, юнцы, и дрались неумело, не то что отцы!
Это пластик, эпоха, монтаж, гербициды, отбросы, эрзацы; это власть, немота до последнего вздоха, мандраж, комсомолки-березы, либидо, чем тут красоваться? Какой тут кураж?
Bот лежат друг на друге, погибши за други, чужие, своя. На чужой стороне в красных вишнях тела их, запутаны руки, и лежит колея, по которой тащились они, вся забита их плотью, никто их не спас, рук щепоти и ртов их обводья, говоривших за нас.
– - Разбудите-ка мне вон того и того мертвеца!
4-28 апр. 93
ВОЗДУХ
Прислушайся к его большому шуму, разрубленный насквозь выходит воздух грубыми слоями из пестрого столпотворенья парка. Он повернулся ликом иссеченным к собранью крыш над уличной трухой, он машет им пустыми рукавами, шуршит плащом, как сдутый дирижабль, над мыльной оперой кипящего Гудзона. Он ветви гнул, но стрелы не вложил; не склонный к мщенью -- он не видит цели. Дороже упоения победой ему трубы и колокола звук. Он проглотил огромную обиду. Он собственным объемом тяготится. Обходит всех, ресницы опуская. Уступчив? Значит всем добыча -- он. Что остается? Грусть от ускользанья, а безразличный, гаснущий напор толчками крови красной обернулся, рисующей его на меловой бумаге, и нет органа голосу его. февр. 94
СЕМЬ ЛЕСТНИЧНЫХ МАРШЕЙ
I
На чистое звучание меняет голос свой привычное отчаянье -им и живет живой, подходит к небу сонный, вернувшийся сейчас... Громадно отдаленное, не помнящее нас пространство... в крыши рыжие уставлено окно, он смотрит в него, дышит и нежное пятно
дыханья испаряется с холодного стекла, и вечность покупается на денежку тепла.
II
Там ожили троллейбусы и вздернули усы. Уже жужжат пропеллером по радио басы. И закружились глобусы в заставках новостей, смотрите,
вот подробности полученных вестей. Вот новые события -их выше головы, зачем же ночью спите вы? все проморгали вы. Вставай, дружок, наверстывай что мимо уплыло, и разливай наперстками дыхания тепло.III
Уходят ночи призраки. Прощайте, не до вас, и утро входит близкое в умытый круглый глаз. Так снова совмещается рисунок бытия с вчерашним обещанием возврата в Мир и Я.
Мы заполняем сызнова все контуры свои, мы вызволены -- вызваны из сонной колеи, в которой исчезали мы, какой-то были срок, и не оттуда ль залита нам чернота в зрачок?
IV
Неведомо где были мы, мне не пересказать нежитое бессилие, что нежило глаза, что я впритык разглядывал до голубой зари, скитался и разгадывал под веком изнутри. И нерадивым школьником -учеником тоски, я провожу угольником по ужасу доски. Не знаю, как я выкручусь, какой я друг ночам... Когда-нибудь я выучусь бессмысленным вещам.
V
Кто помнит контур смазанный мучительной земли, селеновыми фазами очерченной вдали?
– - И загремели крышками, вставая в полный рост, мы их подсказки слышали как излученья звезд. Их пальцы в кляксах двигались к тому, что было ртом, их жизнь клубилась выдохом на воздухе крутом. Не небо -- синь еловая, в нее белым-бело уходит "бестолковое последнее тепло".
VI
Равнина, даль безмолвная, забор, а там -- простор, земля зеленокровная, без звука разговор, вся выглаженно-плоская, зеркальна и странна, свинцовою полоскою над нею -- тишина. Дыхание оборвано, за битвой этажей, а здесь -- пространство сорное в обломках падежей. И не хватает воздуха вдохнуть, шагнуть сейчас на улицы раскосые в разрез глядящих глаз.
VII
Беззвучные известия безжизненных полей, как бедные предместия и мерзость пустырей, сюда не знают выхода из собственных границ -огромным общим выдохом отсутствующих лиц. И дерзкая забывчивость проснувшихся честна, нахмурена, улыбчива, уступчива, ясна. Дыхания сцепления, тепла опрятный дым, неровные движения по лестницам крутым. 20 июня 94
КИНОТЕАТР "ВСТРЕЧА"
I
Ночь облегла, колеблется неба каштановый бархат, на дребезжащем троллейбусе едем вдоль черного парка. Окна в молочном наросте греются нашим дыханьем, плещут туманные крылышки каторжного уюта. Плохо стоять в темноте деревьям посмертным изданьем. Жизнь в переулках гремит битой посудой.
II
Месяц декабрь и железный мороз нелюдим. Если есть человек -- он как мы, он бредет через срезанный сон, через вежливый дым. Он в тяжелой одежде покроя Усть-Кут и Нарым. Он руки засунул в карманы и кажется всех потерявшим. Он держит дыхания образ туманный, чуть влажный, папиросным цветком голубым.
Есть у него два билета синего цвета, типа "мне Родина снится", один он кому-то продаст, если нет -- он шапку положит на свободное рядом сиденье. Тепло его головы улетучится в сумраке млечном, по которому скачут убийцы и свистят безопасные пули.
III
У кассирши стрелковые были перчатки без пальцев, она хорошо отрывала билеты. Обращенье к мужчинам: "Мужчина!", а к женщинам только "гражданка..." Глаза -- два пограничника на советско-монгольской границе.
... прыйтулив к каменюге Павло карабин: -- Спасибо, Джульбарс, шо прийнес мне зеленую эту хвуражку, пусть клыками помял козырек, дай, красавица, белую ляжку, для тебя я припас пузырек и надраил гвардейскую бляшку.
...Розенбаум зудит, что "продрог"...
Юнга тщательно производит отмашку и мелькает-мелькает над палубой белый флажок. янв. 90