Апология

Он говорит и шепчет вслух нездешние слова молитв, и плачу я о нас о двух. Часы стучат, свеча горит. 15 апр. 85

БЕЛЫЕ СТИХИ

I

Я с вечностью приятельство забросил, я нынче не поглядываю в небо: как там Господь и живы ль звезды, и как луна, скрипит еще старуха разбитой колесницей тьмы?

Что смерть: здорова ли? гуляет? блестит по вечерам косою?
– улыбкой черной опьяняя полночь, и также ль навещает безнадежных, заказы принимая на гробы: -- Пришлем, пришлем, уж вы не беспокойтесь, не заржавеет, так сказать, за нами...

Я тут забылся, первый признак счастья, подробности позвольте опущу, но к состоянью этому, как, впрочем, к любому, быстро привыкают, так, кажется, я тосковать начну, продлись блаженство две еще недели, -- печально мы устроены друзья.

II

Как там трава? Корнями обнимает тех, кто ходил по ней... нет, ей не дотянуться, но их дыханье шевелит ее податливые ветру стрелки; она в апреле будет зелена, и ты, знакомец мой, позеленеешь, злость зеленит, а мудрость серебрит. Тут в рыбных отдыхает магазинах мороженный, но серебристый хек -лежит и пахнет, -мутными очами обозревая непонятный мир, мечтая, может быть, о сковородке, о жирных красногубых едоках, хотя бы так судьба его согреет.

III

Что думаешь о собственной планиде?
– - Такое чувство, что меня она интересует мало, но это только видимость...

IV

Жизнь смотрит на себя с другой какой-то новой точки. Я на звездах сейчас живу, как раньше -- на песчинках. Стоит луна, и звуком полнолунья, звенящая на самой высшей ноте, все тянется, закладывая уши. Такая у нас ночью тишина.

V

Лентяй, болтун, мечтатель неподвижный, ты все еще живешь на свете, поправить думаешь свое существованье передвиженьем в сторону заката, в себе не изменяя ничего, с собой не споря, но противореча всему, что видишь в этом бедном крае. От этой площади пустой, ночных скитальцев, воспаленных сухим существованием своим, бежать и впрямь бы надо.

Ну, вот он -- преданный тебе слуга-глагол, все время наготове: "бежать", "бежать"... Узнать бы нам куда?

VI

В морозный вечер переулком темным вхожу в утробу желтую метро, как к электрическому Левиафану. Мне время кажется библейским, а мы живем в дохристианской эре и ждем явленья нового мессии, которому досуг есть нас спасти. Я замерзаю в мире помраченном войной и иродовой властью, я силюсь вспомнить, кто я и зачем, и для чего душа моя смотрелась в луну, подставленную небом?

Какой сомнительный источник света... ноябрь 85

ОДИССЕЙ

На полированные островки меланхолического заведенья, под вечер, из людской реки ценителей кофейного сиденья,

разносчиц улетающих ресниц, пестреющих нарядно плавниками в размытой ряби проходящих лиц под плещущими светом фонарями -

выуживает, отворяясь дверь, и очередь, подставив чью-то спину, сопит и извивается как зверь, заглатывая фимиам машинный.

Здесь продают с наценкой огурцы под причитанья стереосирены, дешевый кофе с запахом грязцы и цветом в колер знойного шатена.

Здесь можно времени сухой песок не замечать, сквозь пальцы сея, и разбавляя темных зерен сок кусочком сахара и грустью Одиссея. 11 апр. 85

x x x Птичьи головки в небо воздев, шевелятся флаги у глаза, проплывает черный морской лев -мокрый футляр контрабаса,

вносят деревья зыбкие телеса в напряженный гул транспортных остановок, дождь в пространстве стоит как слеза, не касаясь сердечек новых

зеленых листиков на ветвях, молодой земли, поднимающей травы, табачного столбика, зажатого в губах трехмерного лица без траурной оправы.

Не то чтобы я себя люблю -просто больше чем о других знаю, нечто вроде якоря кораблю, собственно "я" себе представляю.

Что-то должно упираться в грунт -ножка ли циркуля, нога объекта, имя, становящееся во фрунт за пятнадцать лет до конца века.

Трется цепь о крошащийся матерьял, уходя на дно в туманных потемках -и гуляет в далеких зеленых морях -в странных современниках, собеседниках, потомках. 11 мая 85

ЭКЗЕРСИС

I

В полосе отчуждения известные учреждения, служа миру, по радио строить лиру и подводить часы, близ цветущей лозы умолкающей героини, вклеивающей в усы упоительное лобзанье на семейной перине.

Думаешь: все рифмы еще впереди, суринамская пипа* достойна всхлипа, пока одиночество отстукивает время в груди.

В этой белой стране рельеф лежащего тела, изгибающегося на простыне, очерчивает пределы, ________ * вид жаб за которые не хочется выходить -это гладкая поверхность кожи -я забываю, что я -- один, мы так беззащитны, так похожи. Смешиваем вдох-выдох-вдох -когда становимся сплошным касаньем -в этой белой стране правит бог, исполняющий прихоти и желанья.

Уплываем, держась друг за друга. Черное небо кажется лугом. Позвонками касаемся звезд и планет там не понимают слова "нет". ............................................................. ............................................................. ............................................................. ............................................................. Я плохой переводчик. Я забыл языки. Ты живешь в сплетеньи сосудов руки. Ты по венам течешь, ты толкаешь кровь (я не знаю рифму к этому слову) -может быть -- это твои покровы, может быть -- это безвыходный лабиринт). Мы вошли вдвоем -- мы сгорим, как сгорает от собственной краски роза -остается в пространстве застывшая поза, лежат на скатерти свернутые лепестки, как ослепленные лампочкой мотыльки.

Торопись, торопись, поднимай ресницы, вспоминай жизнь -зеркала и лица, пожиратель губной помады... ...проводя по ней взглядом, хочется сказать "не шевелись".

Я как колючки, что жаждут в пустыне воды. На меня наступает песок, построившись в ряды.

Наступает атасное утро после ясной ночи. По радио поют пионеры -- дети рабочих.

Солнце в окне дудит, как горнист. Смерть все длиннее. Все короче жизнь. Всякая жизнь. Моя жизнь.

II

Наташа Шарова целовалась у лифта, не убирая рук с лифа. Ее никогда, к сожаленью, не узнает страна. И когда ее предадут могиле -Господом будет посрамлен сатана, но не задудят по ней заводы и автомобили.

О ней никогда не будет поставлена пьеса, в которую она выпархивает из леса, намалеванного на широченном холсте, прижимая к незапятнанной шейке лесной букетик. На ней не скоро женится перспективный медик, конструктивно и пламенно заявляющий о ее красоте. Они не поплывут по сцене в скрипучей лодке. У него не будет конкурента в пилотке, отавлившего неизвестно куда, но явно не возводить над болотами города.

Во втором акте не обнаружится ее недальновидная мать, и когда Наташа будет пластично-кротко стирать медицинский халат в оцинкованном корыте, улыбаясь так, чтоб увидел зритель, как она трогательна и ранима, даже когда ее пилит мамаша неутомимо, не вышагнет из боковой кулисы отец -долбануть, понимаешь, кулаком по столу, и положить конец недостойной сцене в предыдущей картине, не вспомнит дедушку, подорвавшегося на мине еще, понимаешь, в 1915-том году, и, видимо, отродясь моловшего ерунду, не снимет кепку с прилизанных седин, не вынет угретую на груди (с боковой резьбой!) многоугольную деталь, за каковую в третьем акте, понимаешь, получит медаль, а уж по каковому поводу не стащит с гвоздя гитару и что-нибудь не сбацает с патефонного репертуару.

А Наташа не шепнет разомлевшему медику "я -- твоя". Папаня, понимаешь, не пересвищет на свадебке соловья. Его не обнимет друг-лекальщик Пахомыч, прикипевший сердцем к этому дому. Он не будет приговаривать за чаем "мы еще повоюем". Не обзовет медика (в сердцах) "ветродуем". Не засверлит с папаней в полуночном цеху. Не пожалуется медику на свербенье в боку "особливо, ежели, скажем, дождь или сухо". Отчего медик не преклонит красное ухо к немодному, но выходному его пиджаку.

И никогда в развязке нашей волнительной пьесы не прогремит и не вдарит заупокойная месса, при звуках которой, двигая стульями, встанет на сцене народ. И когда Пахомыча протащат сандалетами вперед -не разведет руками, понимаешь, потрясенный папаня, не подаст ему накапанной валерьянки в стакане Наташа Шарова в оттопыренном на животе платье, а потом, очень стройная, в очень домашнем халате, не склонится с медиком и папаней в приятном финале над плаксивой подушкой, которую втроем укачали.