Архив
Шрифт:
Он шел по знакомым тротуарам, оглядывая бетонные заборы с граффити-надписями, ржавеющие брошенные автомобили со спущенными или снятыми колесами на парковках вдоль домов, низенькую покинутую станцию скорой помощи за проржавевшей сеткой-рабицей, некогда покрытой черной глянцевой красной, уже облупившейся. И низенькую школу с уродливо узкими окнами. Опять эти бойницы, прямо как в Управлении. Захочешь из окна выйти – ты-то, дрищ, выйдешь, а вот какой-нибудь пузатый любитель беляшей и шаурмы из привокзальных палаток – сгинет в пожаре. Странная полсотни лет назад была архитектура. И люди худые были. Другие просто не выживали.
Ветви деревьев гнулись
Из тяжелых облаков, заполонивших все небо, крапал мерзкий дождик. Ветер, вернувшись к своему спутнику, тихонько подвывал, внимал мольбам уставших веток и срывал с них ту самую почти что прошлогоднюю листву, что потом плавала в лужах, запуская круги по воде.
Круги. Циклы. Всплыло в подсознании: «И повторится все как встарь»; и оно и повторялось: продрогший черствый мегаполис, эта осень, как тысячи других до и после нее, моросящий дождь который уже день, Антон, снова идущий на последнем издыхании с работы… И листья падают.
Зачем только вырастали, не для этого ли? Чтобы, отзеленев, сморщиться, пожелтеть и упасть, освободить место для следующих. Хорошо, что люди не такие: они б цеплялись до последнего.
Они и цепляются. Они – иголки у сосновых, что никогда не опадают. Хотя нет, тоже опадают. Но незаметно как-то. Гуляешь в один день по лесу – зелено, свежо, как в автомобиле после мойки и кондиционера для кожзама. А идешь на следующий: тоже и зелено, и свежо, только под ногами – плотный покров из игл, уже желтеющих. Расстреляли всех. А на соснах – уже новые, зеленые. Так и вся жизнь, если вдруг начинаешь о ней думать – «уже». Или еще? Или не расстреляли? Антон-то должен знать, он же так часто гуляет в хвойном лесу. Каждый день буквально. И расстреливает.
Погрязнув в своих путаных мыслях, Антон сам не заметил, как с мерзким писком отпер домофонную дверь, оставил вздыхающий ветер снаружи, вошел в обшарпанный, воняющий плесенью, но знакомый и почти что родной подъезд, вызвал старый дребезжащий лифт, заперся в кабине, теряя сознание, поднялся на свой этаж, с трудом вставил ключ в скважину, отпер дверь, прислушиваясь к шуршанию за ней.
Кошка вышла встречать. Скучала, наверное. Или просто целый день спала на подоконнике, убаюканная дождем. А теперь вот – встречает, ластится, хочет чего-то от тупого человека: то ли чтобы погладили, то ли просто пожрать.
Антон потрепал ее по маленькой головке, умещающейся в кулак, она в ответ лизнула пальцы шершавым языком. Он в темноте разулся, стянул с плеч промокшее пальто и повесил его одиноко высыхать на крючок. Кошка мявкнула.
– Ну чего тебе? – Ответа не последует, и Антон это пока понимал.
Он прошел на кухню, рукой следуя по стене, нащупал выключатель. Резко вспыхнула люстра, ослепляя глаза и пустоту в кормушке на полу. И кляксы мыслей разбежались прочь от света по темным углам.
– Жрать хочешь, да?
На той полке, где должны бы стоять глянцевые пакетики с кормом, жирной довольной мордой фото-кото-модели на этикетке, было пусто. Как в душе.
– Ты это, извини… Завтра куплю. – Кошка снова укоризненно мяукнула. – Ну где я тебе сейчас пожрать найду?
«Может, в холодильнике есть что съедобное…»
Открыл дверцу и заглянул внутрь: расковырянная банка тушенки из офицерского сухпайка (у Антона был спрятан целый запас недели на три, но трогать его было запрещено: «неприкосновенный» же) да плесневелый хлеб
в пакете.«Нахер ты еще нужен?» – презрительно спросил его с пустых полок Владислав Петрович.
– Кошку кормить, блядь! – И хлопнул дверью холодильника, будто он в чем-то был виноват. Холодильник в ответ задребезжал и решил еще поморозить пустой морозильный отсек.
Живот заурчал и кольнул. Антон, бурча под нос: «Да вы все сговорились, что ли…», взял стакан с сушилки и налил воды из-под крана, жадно выпил. Посмаковал металлический вкус и что-то сладковатое, растворенное.
«Интересно, что они в воду добавляют? Ведь добавляют что-то, это точно…»
Налил второй, но выпил уже не залпом, а тянул мелкими глотками, скитаясь по крошечной кухне, пока не подошел к окну: мерцают бляшки желтых уличных фонарей, выхватывая пятна черных спешащих фигур, соседка трясет какое-то тряпье с балкона на ночь глядя. Чтобы утром трясти другое, видимо. А за спиной – кошка мяукала, и не терлась об ноги, а сидела в проходе и, будь она человеком, тяжело вздыхала бы или говорила: «Ну Антон, ну как так-то?..»
Или чемодан свой уже собирала бы, позвонив родителям и попросив ее забрать без лишних вопросов, пока ты, дебил, будешь пялиться в унылый московский пейзаж.
Веки слипались от усталости, и моргать становилось все тяжелее и тяжелее. Реальность кренилась куда-то в сторону, а соседка все теребила свои тряпки. А в голове расстилался бескрайний зеленый луг, с высокой сочной травой; за спинами брошены велики с красными рамами, а рядом, запрокинула голову, раскинула руки в сторону и выгнулась, потягиваясь, девушка. И без того короткое платье на голое тело соблазнительно задралось на бедрах, и набухшие твердые сосочки выпирали сквозь легкую ткань, и ветер играл прядями волос. Она вдохнула, улыбнулась, закончила потягиваться и посмотрела на Антона своими разноцветными глазами…
Он тряхнул головой, возвращаясь в серую реальность. Допил воду, поставил стакан обратно в сушилку, прошел, держась за стену, в спальню-гостиную-кабинет (в «комнату», короче), сбросил перед койкой одежду в ком на полу, забрался под одеяло и ерзал. Хотел заснуть, но что-то мешало: свербило фантомными ощущениями в боку. В кармане. Точно, в кармане.
Вскочил так резко, что сонная кошка испугалась и вздыбила шерсть. Нащупал пиджак, залез в карман и достал оттуда кулончик. Потер его пальцами, проверяя, настоящий ли, не рассыплется ли в пыль. Нет, не рассыплется, он теперь отвердеет навсегда, вбирая в себя смысл дней и воспоминания, выдавая их по первому зову. Антон на него посмотрит за стеклом и вспомнит, старчески кряхтя через полсотни лет (если за ним тоже не придут, или он не сгорит в яркой вспышке атомного взрыва), ту девушку, яркие цвета зрачков, и белую простынь на асфальте, и город этот серый, огромный и невзрачный, и, может даже, мысли свои вспомнит и видения: дымный бой в парке, пулю в лоб и луг этот чертов, и чертовку эту, красивую до ужаса, что мерещится повсюду: безымянную, не отпускающую…
«Хоть бы имя сказала: нашел бы по базе…»
«Не скажет. Она уже ничего тебе не скажет.»
Антон максимально аккуратно, насколько было способно его затухающее сознание, поставил кулончик на то самое, особенное место, впереди остальных безделушек, каждая из которых – со своей историей.
«Теперь все…»
Плюхнулся в кровать, укутался в одеяло от холодных подвывающих сквозняков и мигом провалился в болезненный сон под шепот дождя и мнимые голоса из динамика давно сломавшейся радиостанции: