Архив
Шрифт:
– «Почему», Тош? Потому что этот мир плох. И ты это знаешь.
– Знаю… Но это ведь не выход!
– Для души – выход. Я сегодня сбегу. Может, это бред, но чувствую: не будет больше этого края. – Выражение ее лица болезненно быстро менялось, путалось в этой бессмыслице. – Хочешь, полетели со мной? Прямо сейчас, над этими домами? Туда, за горизонт, за край…
– Лизочка, подожди, ну нельзя… Я не могу…
– Прямо выше домов, выше… И мир этот плох… И ты ушел, бросил… Не согрел… И я свободна и легка… – Ее фразы замедлялись, она смотрела в далекий кровавый рассвет и растягивала слова, а Антон, обездвиженный внезапно раскрывшейся
– Лиза!.. Сестренка! Ну зачем, ну почему?.. Ну прости меня!..
Но она его уже не слушала. Извинения никто не слушает, они не нужны никому. Даже собеседникам во снах или в алкогольном бреду.
– Потому что мир плох…
Антон резко поднялся, сипло вдохнул и затрясся. По лбу скользили капельки холодного пота, покалывали солью рану. В голове повторялись угасающим эхом обрывки фраз очередного бредового кошмарного сна: «Ты никому не поможешь», «Ты меня забыл», «Сестренка…» Реальность кружилась вокруг мутными силуэтами, струилась миражами, плавала кляксами бледных акварельных красок в аквариуме перед глазами.
Кошка вздыбилась и шипела на Антона.
Тело прошибло током. Боль разорвалась в мозгу, будто молния с расходящимися в стороны ответвлениями. Вспышками поплывшее окружение обшарпанной квартиры на задворках опустевшего, застывшего в ожидании взрыва мегаполиса, выравнивалось. Зрение фокусировалось, кляксы скакнули на свои места и приобрели формы: кто шкафа, кто тумбочки, с пяток бледных матовых плафонов на люстре, скомканная на полу одежда, некоторые просто залезли в трещины штукатурки на потолке.
Он снова обретал себя, как сутки назад: обрывочные образы плескались в свинцово-тяжелой голове, никак не выстраивались в логические цепочки, даже не разбредались по паутине памяти ассоциациями, ухвати вновь одну из них.
«Надо начать сначала. С самого начала. Как меня зовут?..»
Будто откуда-то извне прошептал кто-то: «Твой короткий век, его не хватит, чтобы вспомнить чье-то имя…»
«Как меня зовут?»
«И город…»
«Как меня зовут?»
«Антон».
Цепочки выстроились, шлейф накопителя с хрустом вошел в разъем, и тихо зажужжали вентиляторы системного блока, считывая банки памяти.
«Сестренка… Да не, это просто сон. Бред какой-то. Хотя…»
Антон взбудораженно вскочил, взгляд заметался по комнате, задержался на полке с побрякушками жертв в его расследованиях, опустился на разбросанный по полу комплект формы. Он рванул к кителю, поднял, зашарил по карманам, нащупал бумагу, вытащил ее, дрожащими руками еще больше изминая, бросил китель обратно, присел и начал жадно читать, едва различая в осеннем утреннем мраке выцарапанные чернилами слова, кое-где поплывшие из-за впитавшихся в бумагу слез.
Читал и перечитывал, цеплялся за фразы и выражения, многоточия, зачеркнутые слова, обращения. Шевелил губами, проговаривая каждое слово чуть ли не по слогам, и когда его смысл медленно, но неотвратимо отпечатывался в разуме, переходил к следующему. И так слово за словом, строка за строкой, мысль за мыслью.
Читал и шептал, шептал и читал…
И понял.
Не все, но что-то.
Это «что-то» щелкнуло внутри, будто встало на место, в нужный паз. И сразу сплелся вокруг клубок: еще не затянулся в тугой узел, но был близко к тому. Еще не надорвался, окончательно
сводя Антона с ума, но неприятно свербел внутри, требуя действий.И Антон знал, что нужно делать. Возможно, впервые в своей жизни, которую помнил лишь смутно, урывками: память заполонило смертями, людским горем и отчаянием. Но Лизу он просто так не оставит, не в этот раз:
«Я отомщу за тебя, сестренка…»
«Не надо, Антон…» – изнутри донесся этот приятный, чуть томный голос. Оттуда, где частичка Лизы поселилась в нем навсегда и теперь будет делить с ним каждый вдох. И удар.
«Надо…»
Он нащупал телефон: цифры на экране высветили раннее утро 24 октября 2023 года – день, когда Антон сделал первый шаг в пропасть, но не упал сразу же и не сгинул в ней, а как-то умудрился устоять на тонюсенькой, почти невидимой, протянутой по ущелью леске. Каждый следующий шаг будет тяжелее, но шанс дойти у него – есть. А если все-таки не дойдет… Ну что ж, такая вот непростая нынче эпоха.
Разблокировал аппарат отечественного производства, открыл телефонную книгу, нашел контакт «Стажер» с незаполненными полями имени («Надо все-таки узнать, как его зовут. Вдруг это тоже важно». ) и набрал.
Из динамика раздавались длинные гудки, уже пятнадцатый или шестнадцатый по счету. Не то, чтобы Антон считал, оно как-то само получалось: ожившее сознание все так же ухватывало мельчайшие детали, готовое выдать их по первому зову: отчет заполнить или выстроить цепь событий на маркерной доске. Но в памяти все это не отпечатывалось. Уснешь, проснешься утром, и предыдущего дня как ни бывало, а ты снова в дне сурка, только немного другом. Такая вот шизофрения.
Наконец вместо гудков из динамика послышалось какое-то мычание.
– Стажер!
– М… М… Угу.
– Алло?.. Стажер!
– Чебуреки с вишней.
– Стажер!
– И беляш.
– Смирно, блядь!
– Есть смирно! – Антон живо представил, как безымянный стажер спросонья вскочил по стойке, долбанулся мизинцем на ноге обо что-нибудь тяжелое, но застыл натянутой струной, побагровел, молчал и терпел, часто моргая влажными глазами.
– Ладно, успокойся, ты не в казарме. Это полковник Зиноньев. Из Управления.
– Слушаю!
– С утра доставь мне этого парня на допрос, как его… Ну, которого по «Хрому» задержали.
– Так точно! Будет исполнено!
– И пожри что-нибудь перед сменой.
Стажер что-то лозунговал в телефон, но Антон уже сбросил звонок и снова посмотрел на время. Слишком рано, и опять не выспался. Пусть кровать жесткая, и отвердевшее постельное белье, не менянное уже пару месяцев, скомкалось в ногах и пованивает, а спать хочется настолько, что уже все равно где.
Антон вздохнул. Не суждено ему выспаться на этом свете, отоспится на том: вариться в котле у черта будет поудобнее и поприятнее, нежели на этой, обреченной сгореть в атомном огне планете.
Он принюхался. От него самого веяло прелым телом. Еще не так, как от бомжей, но близко и мерзко, чуть сладковато. Антон, не вставая, потянулся за кителем, засунул обратно в карман Лизины предсмертные записки, попытался отряхнуть грязь и какие-то крошки с плеч и погон, заметил пятна крови на рукавах, снова вздохнул. Чисти этот кусок ткани, не чисти – один хрен выглядеть будет потрепанным. Его уже таким выдали Антону в аккуратном целлофане заводской упаковки. А сам Антон, видимо, таким уже родился – потрепанным и невыспавшимся. И обреченным.