Арлекин

— Как? — спросила я.

— Потом объясню, обещаю, — сказала Клодия.

— Из одиноких тигров, которых я знал, — сказал Римус, — все умели здорово скрывать свою суть. Некоторые даже умели так прятать энергию, что сходили за людей.

Я хотела посмотреть на Ричарда, но не решалась. Даже мысль об этом заставила мою волчицу повыше поднять голову и подумать насчет подойти поближе. Когда-то Ричард изображал при мне человека, и я поддалась на обман. Сейчас я ткнулась лицом в руку Натэниела, ощутила запах леопарда. Волчица успокоилась, зато пантера начала метаться по клетке.

У меня все еще не было льва-оборотня, которого я назвала бы своим. Я даже не знала, есть ли у нас сегодня лев, но могла не сомневаться, что Клодия и Римус об этом подумают.

— За львами бы тоже послать, — сказала она.

Римус только глянул в сторону двери. Один из оставшихся охранников открыл дверь — и остановился.

— Которого?

— Тревиса.

Охранник вышел. Я бы возразила против такого выбора, но из немногих львов, что у нас есть, он, пожалуй, лучший. Меня не привлекал на самом деле ни один из местных львов — слабаки они все. А моя львица хочет не пищи, а пары. Я изо всех сил стараюсь ей никого не отдать, но в конце концов она выберет кого-то, не думая, нравится он мне или нет. Так говорит общепринятая теория. Никто из нас пока что не знал, как дальше все повернется.

Я сидела, прислонившись к обнявшему меня Натэниелу, и пыталась думать обо всех зверях одинаково. Но Натэниел был слишком близко, и слишком сильным был аромат его кожи. Пантера забегала по коридору, который вел к боли.

Я вцепилась в руку Натэниела:

— Не могу их сдержать!

Ричард подполз ко мне, поднес руку к лицу. Пахнуло мускусом волка, он обдал пантеру, она закружилась на месте, больше не пытаясь выйти. Но зато теперь волк потрусил ближе к свету. Нехорошо.

Тревис прибыл раньше, чем Соледад. Светло-каштановые волосы перепутаны, лицо еще туповатое спросонья. Из одежды на нем были фланелевые пижамные штаны — и ничего больше. Притащили его прямо из кровати, не дав даже одеться. Тревис — студент колледжа, и я мельком подумала, что Рекс, царь львов, заставил его остаться с нами вместо того, чтобы идти на занятия.

Он присел у моих ног, даже никак не среагировав на то, что я голая. Либо он учуял проблему, либо охранники ему по дороге объяснили.

Сонное лицо стало оживать, и интеллект, который был и слишком острым, и одной из лучших его черт, засветился в золотисто-карих глазах. Он протянул ко мне запястье, и львица забегала внутри меня. Эти трое играли в пятнашки моими зверями. Когда они шевелились, одна кожа, которую я нюхала, сменяла другую. Но вечно такое невозможно, и в конце концов мое тело выберет кого-то.

Тигр шевельнулся — а в комнате не было тигра, издававшего тигриный запах. Но остальные трое меня отвлекли, вызывая своих зверей, продолжая играть в это метафизическое «море волнуется», когда по команде бросаются занимать единственный стул. А стулом этим была я.

Я ждала, что тигр попробует меня разорвать изнутри, как пробовали периодически другие звери, но он сидел тихо и ждал. Волк, леопард, лев — трое мужчин играли со мной в пятнашки, подставляя запах своей кожи, давая ее коснуться, — а тигр ждал. Потом случилось такое, чего никогда не случалось с другими зверьми: тигр стал таять, как огромный Чеширский кот, таять по частям. Я легла поудобнее на руках у Ричарда и Натэниела, Тревис сидел передо мной на полу, но чуть подальше, чем они. Ошибка; тающий тигр ослабил мою бдительность — серьезная ошибка. Пантера и волчица закружились друг вокруг друга, львица увидела представившуюся возможность и бросилась мимо них в длинный черный тоннель. А волчица и леопард продолжали кружиться, львице было на них наплевать. Она просто хотела стать реальной.

Ричард поднес руку к моему лицу, но для таких простых мер уже было слишком поздно. Львица ударилась в меня изнутри как в стену, меня подбросило вверх, вырвало из не успевших среагировать рук. Я рухнула на пол, меня попытались снова взять на руки, но поздно. Львица распрямлялась во мне, пытаясь заполнить меня огромным кошачьим телом, но ей не было места, слишком я маленькая. Львица оказалась в капкане, в темной и тесной западне — и отреагировала как любой дикий зверь: попыткой разбить клетку. Зубами и когтями продраться наружу. Беда была в том, что этой клеткой было мое тело.

Я взвизгнула — мышцы моего тела пытались оторваться от костей. Пытаешься забыть, как это было больно, но оно случается снова — и ты уже не можешь забыть и думать не можешь, не можешь быть, ничего не можешь и чувствуешь только боль!

Тяжелые тела, придавившие меня сверху, чужие руки, прижимающие к полу мои. И что-то навалилось на нижнюю часть тела. Я открыла глаза и увидела Тревиса — львица завопила от досады и злости, потому что она его уже видела, и он ей не нравился, она его не хотела. Тревис попытался взять мое лицо в ладони, принять в себя моего зверя, но львица была уже слишком близко к поверхности, и в одном мы с ней были согласны: Тревис слабак, мы его не хотим.

Я его укусила, всадила зубы в руку. Львица хотела его прогнать, и я тоже, но как только в рот брызнула горячая кровь, все забил вкус льва. В крови Тревиса ощущался вкус его зверя, и я ткнула своего зверя ему навстречу. Я дала львице то, чего она хотела — тело, которое сделает ее реальной. Она вылилась из меня горячим потоком силы, будто с меня кожу сдирали. Я крикнула, и крик Тревиса слился с моим.

Он смотрел на меня сверху вниз — и вдруг взорвался. Клочья кожи и мяса, горячие жидкие капли брызнули в стороны, рухнули на меня обжигающим ливнем. Надо мной вздыбился лев, тряся гривой, шатаясь, будто и в этой форме ему было больно. Он издал звук, средний между стоном и рычанием, и свалился набок рядом со мной. Я лежала вытянувшись, и у меня болело все тело — от корней волос и до пальцев ног. Черт побери, боль дикая, но она уходила, эта костоломная боль. И я смогла заметить, что покрыта прозрачным теплым студнем, который изливается вместо крови из оборотней при перемене. И чем более бурная перемена, тем больше этого студня. Я отдала своего зверя Тревису, и хотя это был не совсем мой зверь, все равно будто моя львица на время перешла в него. Боль стихла настолько, что я смогла подумать о другом, и эта первая мысль была о том, что когда моего зверя принял Хэвен, он от этого не ослабел. Да, черт возьми, ни Натэниел, ни Мика, ни даже Клей или Грэхем не свалились бы, как Тревис. Слабак он, а мне нужен сильный.

Но сейчас надо было думать о другом, потому что волчица решила воспользоваться шансом и бросилась по туннелю бледным призраком. Я только успела шепнуть: «Волк!», как она ударила в меня изнутри, и я забилась на полу.

Протянула руку — Ричард оказался на месте. Он обхватил меня руками, прижал, пока мое тело пыталось разорвать себя изнутри. Сильной рукой он обхватил мое лицо и призвал своего зверя — его сила столкнулась с моей, и у меня будто кровь вскипела. Я взвизгнула, попыталась ему сказать, чтобы он перестал. Он склонился ко мне в поцелуе, а тем временем его сила вместе с моей варила меня заживо. Я попыталась отдать ему своего волка, но не могла. Волчица не могла преодолеть стену его силы.

А потом его сила стала заталкивать моего волка обратно, как кипящая вода заставляет отступить лесной пожар. Это получалось, но у меня было ощущение, будто кожа дымится и обугливается — Ричард гнал волчицу в то потаенное укрытие в глубине моей сущности. Он гнал ее, она отступала, скуля, и я скулила вместе с нею, потому что тело жгло от нахлынувшей силы. Я попыталась приподнять голову, посмотреть на себя, и мир закружился цветными полосами тошноты. Я видел, как Ричард заставляет оборотня проглотить своего зверя, но понятия не имела, как это больно.

Когда у меня прояснилось в глазах, Ричард улыбался мне, и вид у него был довольный.

— Я не знал, получится ли, — сказал он, и в голосе его было напряжение, свидетельствовавшее, что ему это упражнение тоже не даром далось.

Я шепнула сорванным от крика голосом:

— Это больно.

Улыбка Ричарда поугасла, но мне некогда было думать о его задетых чувствах, потому что леопард стал подниматься во мне, как яд, пытающийся выступить испариной на коже.

Руки Натэниела нашли меня, но Мика взял меня из его рук, обнял меня крепко, прижал к себе. Моя пантера знала его зверя, знала его вкус и запах, и энергия потекла в него исполинским горячим выдохом, омыла его человеческое тело, и за ней появлялся мех, будто рубашку надевали, выворачивая наизнанку. Из всех оборотней, которых мне случалось видеть, Мика перекидывался несравненно проще других. Разве что Химера умел это делать еще легче и чище.