Арьяны
Шрифт:
Глава 3
Вишни и сливы, растущие в западной части сада, тихо трепещут на ветру, млея в лучах утреннего солнца. За искусным плетением веток синеет безоблачное небо. День обещает быть жарким. Если верить пузатому термометру в виде божьей коровки, уже к этому часу воздух прогрелся до двадцати двух градусов. Но что-то в этой идиллии меня смущает. Я закрываю глаза и прислушиваюсь. Где-то вдалеке слышится гудение двигателя. Чуть ближе – стрёкот кузнечика, шелест листвы и… Вот оно. Странный звук с другой стороны сада. Будто несколько твёрдых предметов разом рухнули на что-то металлическое. Осторожно огибаю дом и натыкаюсь на бабушку, грациозно собирающую с земли разноцветные
– Проснулась? – не отрываясь от своего занятия, приветствует бабушка.
Позади неё – две полные плетёные корзинки и большое эмалированное ведро, забитое уже наполовину.
– Это за ночь столько нападало?
– Да, нынче хороший год для яблонек выдался. Будет из чего заготовок наделать. Такую яблочную пасту сделаю – покруче ваших «Нутелл» будет.
Я механически смеюсь, стараясь не выдавать тревожного волнения. Это ведь невозможно. Она умерла вчера от сердечного приступа. Пашка позвонил мне, всё рассказал. Мы встретились в аэропорту, он привёз меня сюда. Я проснулась, вышла в сад, а тут она. Бред какой-то.
– Ба, тебя ведь не должно здесь быть, – говорю осторожно, чтобы не напугать её.
Она удивлённо приподнимает бровь, не переставая улыбаться.
– Что ты такое говоришь, милая? Я как раз там, где нужно.
Бабушка смотрит снисходительно, будто пытается донести очевидную истину несмышлёному ребёнку. Но эффект получается прямо противоположный, я только сильнее запутываюсь.
– Бабулечка, ты не понимаешь. Тебе нельзя тут… – повторяю сбивчиво.
Противный ком подступает к горлу. Как же ей объяснить, что всё это не может быть правдой? Она ушла. Навсегда ушла. Каждый уголок её дома кричит об этом. Я видела опустевшие комнаты, задёрнутые траурной тканью зеркала, свечу в лампадке возле икон и дубовый гроб в ограде.
Внезапно улыбка сползает с бабушкиного лица. Взгляд суровый и холодный скользит куда-то за меня. Слышу чужое дыхание позади и резко оборачиваюсь.
– Папа…
Укоризненный взор из-под очков, плотно сомкнутые губы и спрятанные в карман чёрных брюк руки – всё выражает в нём крайнюю степень недовольства. Я пытаюсь понять, почему он так раздражён, однако долго гадать не приходится.
– Аня, тебе тут не место, – грозно чеканит отец.
– Нет, это тебя и бабушки здесь не должно быть. Вы же…
– Не стоило приезжать в Скров, – перебивает он.
– Что? Пап, объясни толком.
– Возвращайся домой!
– Ты не можешь решать за неё, – неожиданно вступается бабушка и выходит вперёд, как бы защищая меня.
Но с каких пор вообще мне нужна защита от родного отца? Какого чёрта здесь происходит?
– Мама, ты из-за своей слепой веры подвергаешь её опасности. Они её уничтожат, как только правда откроется.
– Я так не думаю, – с вызовом отвечает бабушка. – А вот ты безосновательно рискуешь, расхаживая тут. Скройся, пока беду на всех не накликал.
С каждым новым словом всё труднее уловить нить их разговора. В голове полная каша. Меня мутит. И словно уловив моё настроение, погода резко меняется. Мощный порыв ветра срывает с бабушки шляпу и относит за забор. Лазурная акварель вмиг превращается в мрачный чернеющий купол. Отец встревоженно кричит: «Аня, беги» – и через мгновение буквально растворяется в воздухе.
– Чего ждёшь? Сказали же, убегай! – подстегивает бабушка, и я со всех ног бросаюсь к калитке.
Неожиданно ветер стихает, а вместе с ним исчезает забор, пыльная дорога, деревья и аромат яблок. Вместо него в нос ударяет запах мокрого кафеля и хлорки.
– Нет,
пожалуйста, нет! Мамочка!Кто-то навзрыд кричит так громко, что у меня закладывает уши. Я так отчетливо слышу этот душераздирающий вопль, словно он вырывается из моего горла.
Моего горла.
Пролетает несколько часов, а, может, и несколько сумрачных дней, прежде чем приходит осознание, что это действительно так. Кричу я, с ужасом глядя на прикрытые белой простынёй тела своих родителей. В глазах резко темнеет, комната вращается с дикой скоростью, будто картинки в игрушечном калейдоскопе. Последнее, что вижу, прежде чем провалиться во тьму – лампа с противным светом и сдвигающиеся в одну черную точку бледно-желтые стены.
Я резко подскакиваю на кровати и с приглушённым свистом втягиваю носом прохладный воздух. Пахнет спелыми яблоками, сваленными ровной разноцветной кучкой на старой клеёнке в углу возле пузатого комода, и цветущими под окном гладиолусами. Крохотная бледно-розовая занавеска беспокойно колышется на ветру, позволяя проказливым лучам августовского солнца проскальзывать на веранду. Из открытого окна доносится целая симфония звуков: низкое гудение шмеля, напоминающее игру на контрабасе, заливистый лай соседского пса и надрывное соло петуха под хоровое сопровождение кузнечиков. В этой обстановке трудно поверить, что всего в тридцати километрах раскинулся кипящий жизнью хмурый город.
Стряхнув с себя остатки кошмара, спускаю ноги на пол и непроизвольно дёргаюсь от непривычного холода. Кровать отзывается характерным скрипом. Если не ошибаюсь, её купил ещё мой прадед, когда перебрался сюда с женой. Для столь древнего экспоната она ведёт себя вполне прилично, хоть и посередине сетка заметно просела, образовав небольшую ямку. Но её прекрасно компенсирует новый матрац, купленный Пашкой специально к моему приезду. Откуда только узнал, что в детстве я любила спать именно на веранде среди книг и антикварных вещиц? Помню, как пропадала здесь часами, исследуя богатую бабушкину библиотеку. Но самой главной роскошью для меня был натянутый над кроватью огромный тёмно-синий полог. Засыпая в нём, я чувствовала себя настоящей принцессой. Жаль, что со временем это чудо пришлось убрать – старый каркас обвалился, а с новым уже никто возиться не захотел.
Собрав влажные от испарины волосы в небрежный пучок, переодеваюсь в спортивный костюм и выхожу в сени. Дом хранит мрачное безмолвие. Мне не хочется повторять ночной обход. Вчера я насобирала достаточно улик, чтобы убедиться в реальности случившегося. Пусть пяльцы с незаконченной вышивкой, небрежно брошены на столе, словно она ушла на минутку и вот-вот вернётся. Пусть под старинной кроватью на круглом коврике ещё стоят её малиновые тапочки. Пусть на кухне расставлены стройными рядами вокруг печки её заготовки, которые не успели спустить в погреб – сам воздух будто кричит, что бабушка нас оставила навсегда.
С родителями в этом плане было сложнее. Полтора года я отказывалась верить, что их нет. Казалось, всё это заговор. Ведь лично мне не довелось засвидетельствовать их гибель. Опознанием занимались папины коллеги, потому что установить личности пассажиров при таких серьёзных повреждениях смогли только после генетического исследования. Именно по состоянию останков позже определили, что самолёт взорвался ещё до крушения.
Они снятся мне на каталках под белыми простынями, но это лишь работа воображения. Как и момент взрыва, являющийся во время панических атак. Смотреть было не на что, поэтому гробы не открывали. Да и никаких видеозаписей очевидцев я не видела. Только репортажи с места аварии в новостях и ужасающие снимки на сайтах. Хотя и этого хватит сполна, чтобы до конца жизни мучиться кошмарами.