Аввакум
Шрифт:
– Должно быть, батюшка-государь, для того тебя испытует Господь, чтоб наградить, – сказал Прокопка.
Иван, как всегда, промолчал, Аввакум же, зажигая от догоравшей лучины новую, озарил лицо свое светом и сказал в том ясном озарении:
– Одному награда – полное корыто свиного хлебова, а другому награда – новая долгая мука да вечная жизнь во славу Господа.
Рождественскую службу Аввакум служил дома, в церкви черный поп угождал Никону, царю, Пашкову да антихристу.
От Феклы Симеоновны прислали ради праздника жареной печенки, от Евдокии Кирилловны –
– Накажет Бог дурищу, – крепко сердился протопоп. – А спрос у Бога с кого? С Аввакума! Где ты был, пастырь? Колдуны у тебя под носом сатане служили!
Уж собирался горою пойти на двор воеводихи, крестом побить и саму боярыню, и беса, в ней поместившегося. Господь поберег в тот раз протопопа, с озера Иван прибежал: рыбы зашло в сеть так много – не смогли с Прокопкой вытащить.
Поспешил протопоп на Шакшу за богатым уловом, а воротился домой к великому ущербу и горести.
Корова, ради бесснежья, паслась за тыном, мерзлые, в инее бурьяны объедала. Что ей на реке нужно стало, на другой берег ли переходила, напиться ли отправилась – только попала передними ногами в трещину, переломала – страшно смотреть, в полынью боком завалилась.
Собрала Анастасия Марковна казаков, принесли корову к дому, а хлева теплого нет, так положили ее, стенающую тяжко, прямо в избе.
Помолился Аввакум о страдалице, погладил плачущую Марковну по головке – хлопотунью коровью – да и пошел себе обратно на озеро. За первую ездку не управился: велик был улов.
Нагрузил нарту без ума, собираясь увезти зараз то, что и в два раза тяжело, попробовал – идет нарта, на лед вытянул – хорошо идет.
– Весело дотащу! – успокоил Ивана и Прокопку. – Морозец нынче крепкий, лучше кнута погоняет.
Восемь верст по озеру на базлуках без натуги шел. О корове думал – подымется ли, о Марковне. Тяжко голубушке, беременная, не надорвалась бы, корову ворочая.
Кончилось озеро, и езда кончилась. Земля впереди черная, ночь как зев пропасти. Полозья скрежещут, будто не нарту тащишь, а всю землю, будто свора бесов понасажалась гурьбой, а оглянешься – никого: нарта, рыба ворохом, лямка, в тело вросшая.
Дернет Аввакум нарту, дернет и повалится. Рубаха нижняя мокрая, а шуба совсем легонькая, тафтяная. Все, что осталось от былого достатка. Одно погнило, другое продали, чтоб с голоду не помереть.
Чует Аввакум, коробом стоит нижняя рубаха. Замерзнуть недолго. Что делать? Разделся. Верхнюю рубаху надел на тело, мокрую сверху. Запахнул шубейку, затянул кушаком. Впрягся в лямку, попер, пуская стоны хуже убившейся коровы.
Бросить нарту – лисицы за ночь все сожрут. И сил нет никаких. Кресало бы догадаться взять – огонь запалить, так догадка припоздала.
Доволокся Аввакум до сосенки. Залез на вершину, лег на ветки и заснул. Пробудился от ужаса: живот холодный.
– Не замерз ли я, батюшки! – спросил себя Аввакум вслух, а язык едва лепечет.
Звезды близко, свирепые. Поднял руку перекреститься – рука бесчувственна, персты не
разгибаются.Полусполз, полурухнул Аввакум с дерева. А ноги колодами. Цепляют шипами, которые на базлуках, за землю, невозможно идти. Попробовал снять базлуки – примерзли, срезать – ножа нет.
– Христе, свете истинный! – взмолился Аввакум. – Яко червь, исчезаю! Помогай, Господи!
Впрягся в лямку и бегом, бегом. Только ноги топают, а нарта ползком ползет. И уж тяжестью тела, валясь, тянул Аввакум нарту, сзади толкал. С горы в ложбину сволокся. Соображает. До дома никак не меньше четырех верст. Трясуница колотит, на лице корка ледяная. Понял Аввакум: не рыбу надо спасать – самого себя. Пошел без нарты, а ноги в базлуках совсем не идут. Хоть руками от земли отрывай.
Встал на колени, пополз. Версту одолел. Только и колени застучали, как деревянные. Лег Аввакум наземь, лежит, тела не чуя, да и сказал себе:
– Батька, поднимайся! Лежмя к дому ближе не станешь.
Догадался сесть. Пополз на гузне.
Крепок Аввакум был жизнью. Не сдался морозу. Да мороз он тоже своего отдать не хочет. У дверей избы повалился Аввакум, будто куль, в дверь стукнуть нечем: руки не поднять, ногой не двинуть. Крикнуть бы, и того не может, губы будто смерзлись. Да уж утро было. Ангел поднял Анастасию Марковну с постели. Отворила дверь – Господи! – не протопоп: ком слюды. Затащила в избу, брякнула рядом с коровой, дала воды испить, тут только и ожил, пошевелился.
Оттерла снегом, в печь посадила, как хлеб. А самой уже не до батьки, корова подыхать собралась. Ревущую ревмя Агриппину по головке погладила и, утираючи свои слезы, приказывает:
– Ножик, дочка, давай. Да не этот, большой! Ведро принеси! Да не сие, не помоями поить кормилицу, кровушку ее надо собрать нам на кормленье.
Корова уж хрипит, а у Марковны дрожь в руках никак не уймется.
– Прости, кормилица. Давала нам молочко, дай нам мясо твое, коли жить тебе не дано боле.
Зарезала корову.
А нарту с рыбой казак притащил. Расплатилась с ним Анастасия Марковна, по его желанию, коровьей кровью да кишками на колбасу кровяную.
Вот и сытно стало в доме и за семь лет впервые еще и вкусно.
Принесли Агриппина с Прокопкой вязанку веток багульника. Поставили в ведра… Проснулись однажды, а в избе розовое облако.
– Весна! – сказали разом Иван, Прокопка, Агриппина.
Весна принесла дожди. Кровля в избе оказалась как худое решето: на стол капает, у порога течет, над печью сочится.
По дождю, по мокрой земле ходить не в чем, да и немного весной дел в лесу. Разве что березку подсечь, соку набрать. Да и не в чем ходить. Страсть как пообносились.
Истопя печь, залезал Аввакум от капели под берестяной короб и лежал наг, грея простуженные кости. Марковна в печи от мокроты спасалась, ребята с Агриппиной тоже у печи, кто под кулем, кто под берестой.
В такое вот лежбище и явились пестуньи Евдокии Кирилловны. Кланяются:
– Батюшку бы Аввакума нам! Робеночек-то, боярин, совсем нехорош. До того испортился, что уж не лепечет. На кончину пришел.