Аввакум

– Есть у меня жена, ребятушки. В чужеземном краю оставил… Боярину я свое отслужил, для государевой службы не годен. Устрою дела боярыни Анны Ильиничны, устрою свое имение да и поеду на синее озеро, на зеленый остров, к простоволосой русалке моей, к Расе.

– К простоволосой?! – изумилась Енафа.

– В том краю женщины волос не прячут.

– А мы здесь будем жить, – сказала Енафа. – Правда, Саввушка?

– Я хоть колодезник да руды копатель, а быть мельником мне по душе. Я в отрочестве жил на мельнице. Серафим, добрый спаситель мой, многому меня научил.

– Можно и на мельнице сидеть, – сказала Енафа. – А можно и торговать. Я две барки в прошлом году задешево купила. У нас иные мужики, и в Мурашкине, и в Лыскове, свои суда имеют, соль возят из Астрахани. Дело прибыльное.

– Пока я Богу в дебрях молился, Енафа купчихой сделалась, – не без ревности, но и не без гордости сказал Савва.

– Все мы дети Судьбы, все мы рабы ее вечные. – Лазорев дотронулся до седины на висках. – Вот белы, а я, внутри себя, все тот же Андрюшка, матушкин ненаглядный сынок. Столько уж прожил жизней, столько смертей одолел, а все тот же.

И взъерошил волосы тихому Иове:

– Кем ты-то у нас вырастешь? Мельником, купцом, солдатом? В какие края тебя жизнь уведет, какой радостью порадует?

Иова отстранился от Лазорева, отошел в уголок, где, смежая глаза, вздремывала кошка, и поглядел на взрослых глазами не от мира сего. Он знал, кто он. И, улыбнувшись, потому что взрослые все равно бы его не поняли, раскрыл руки, как раскрывал он в тайном бору – крылья. И смежил веки, как кошка смежает, и не здесь был, а там… И ветер, неведомо откуда взявшийся в горнице, дышал ему в лицо и в грудь и шевелил никем не видимое оперенье.

Дверь распахнулась вдруг, и на пороге явился Лучка Тугарин с корзиной.

– Доброе здоровье всем, а я Иове обещанное принес.

Достал из корзины большую, в роскошном оперенье сову и посадил ее на плечо Иове. Сова сидела спокойно, а у мальчика подбородок сам собой задрался кверху – лесной государь.

Все улыбались, только кошка ползком-ползком да и шарахнулась под печку, как от веника.

Алексей Михайлович позвал к себе на Верх Паисия Лигарида и показал ему список с указа, который отправил своим воеводам на Украину и в Литву, где война не затихала.

Царский указ изумил Лигарида.

«Держись единогласного пения, аще и нужда приключится – не поспеть отпеть единогласно… И тебе бы, рабу Божию, творити по сему указу. Как застанет дело (сражение. – В. Б.),и ты от пения поди и вои слушающие с тобою… А о том не оскорбляйся, что не дослушал и пойдешь на дело воинское с радостию, поди без всякого сомнения, а пение вменится тебе в слушание, что и без тебя то пение кончается по чину и по заповеди святых отец».

Быстрый ум Лигарида решил сразу несколько задач, и преисполнился его лик и дух благоговением.

– Великий государь, нет на земле другого повелителя, который так бы заботился о бессмертных душах своих подданных. Я преклоняю колени перед тобою, царь над царями, – и преклонил колени.

Алексей Михайлович вспыхнул как маков цвет от удовольствия, но поспешил облачиться в мантию смирения.

– Я сам знаю, владыко, – не царское это дело учить воевод, как им надо молиться. Но что же мне делать, если патриаршее место вдовствует?

– Великий государь, церковное нестроение в России – зло губительное. Если сия крепость, на которую с упованием взирают с Востока и с Запада, с Юга и с Севера, зашатается, что же станет с православием? Патриарх Никон – пастырь великий, но он отгородился от тебя, царя, от паствы своей мнимыми обидами.

– Воистину так! – воскликнул Алексей Михайлович, страшно довольный. – Посоветуй, владыко, как спастись, как церковь спасти?

– О светлоокий государь! Я подал в приказ твоему боярину Семену Лукьяновичу Стрешневу челобитную на твое царское имя. Я припадаю к стопам твоим царским, прошу твое величество ради успокоения православного мира созвать собор о Никоне и пригласить на сей собор восточных патриархов: Константинопольского Дионисия, Антиохийского Макария, Иерусалимского Нектария, Александрийского Паисия, и пусть будет на соборе еще один Паисий, бывший патриарх Константинопольский, ибо он приезжал к тебе и к Никону и московские дела ему не в новость. Если же патриархи сами не поедут в столь дальний путь, пусть пришлют своих доверенных архиереев. – Лигарид чуть склонился, доверительно глядя царю в глаза. – Я знаю человека, который мог бы исполнить твое царское повеление обходительно и с успехом… Я говорю об иеродиаконе Мелетии. Он знает по-гречески, знает по-арабски, по-турецки.

– Это тот Мелетий, что обучает соборный хор греческому пению? – спросил Алексей Михайлович, призадумываясь.

– Тот самый, великий государь. А мне новое диво. Тебе ведомы не только великие люди, но и самые малые.

– Мелетий пригож видом, ума быстрого. Я с ним говорил, – сказал царь, пропуская мимо ушей очередную приятность Лигарида, да лесть сама собой к сердцу ластится. – Мелетий подходящий человек, но ты, владыко, о том с крутицким митрополитом посоветуйся. Пусть сие дело от него исходит, от местоблюстителя.

Отпуская Лигарида, Алексей Михайлович, решив его задачки, задал свою:

– Владыко! Боярин Семен Лукьянович пишет вопросы о Никоне, о всех нестроениях бедной церкви нашей. Не унываю, нет! Однако сердцу не болеть не прикажешь… Пока восточные патриархи будут ехать – хорошо бы нам в августе начать собор, – сами мы тоже должны приготовиться, разрешить все преткновения, согласуя их с Божьей правдой, с правилами апостолов и святых отцов. Возьми у Стрешнева, владыко, те его вопросы и, не мешкая, напиши ученые ответы.

Расстались царь и митрополит весьма довольные друг другом… Впрочем, стоило Лигариду затворить за собой дверь, как государь позвал Ртищева и вместе с ним перечитал донос на иерусалимского митрополита, присланный патриархом Иерусалимским Нектарием. Паисий-де – самозванец, грамота на иерусалимскую кафедру у него поддельная.

– Как же нам быть? – спросил Алексей Михайлович своего первейшего советника по делам духовным.

– Великий государь, зачем нам в споры между патриархами встревать? – сказал Ртищев. – Грамоту на Иерусалимскую митрополию давал Паисию бывший Константинопольский патриарх Парфений; Парфений стремился всех восточных патриархов держать в повиновении, его мало ценили, а главное, не он теперь патриарх. Паисий – митрополит и без иерусалимского титула, он – митрополит газский… Не сердя Нектария, будем писать его газским.

– Ты уж поговори о сем с владыкой, – попросил Алексей Михайлович. – Дай денег ему с тысячу, шубу из черных лис. Паисий – пастырь мудрый, он о деле печется.

Царь вдруг рассмеялся грустно:

– Ох, Федя! Мы с тобой будто для тяжеленной телеги брод устраиваем. Вода мутная, в воде камни. Один уберешь, а под рукой, под ногой уже иные, через которые колесу не переехать.

Паисий Лигарид ответы взялся писать жарко. Вопросы нравились.

Боярин Семен Лукьянович спрашивал: