Аввакум
Шрифт:
– Хорошо ли сделал Никон, что запретил исповедовать разбойников, присужденных к казни?
Лигарид отвечал, гневаясь произволу Никона:
– Кто возбраняет приготовленных к казни исповедовать и причащать, тот получит осуждение от Бога. Худо сделал Никон, оставляя осужденных на конечное отчаянье.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Подобает ли архиерею или иерею во время облачения чесаться и в зеркало смотреться?
Лигарид хохотал, буквы его ответа тоже подпрыгивали, но ответ был сдержанный:
– Не подобает. Не только в храме, но и в келье.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Может ли царь созвать
Ответ Паисия Лигарида был краток и убедителен:
– Вполне может, так как и царь Константин Великий созвал собор в Никее.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Созванный царем в Москве собор Никон ни во что почел и назвал тот собор сонмием жидовским.
И хотя в вопросе вопроса не содержалось, а была обида и скрытое осуждение, Паисий Лигарид то осуждение поддержал, радуясь, что есть возможность прямо заявить царю о собственной преданности.
– Никон с жестокости мог все сказать, но кто бы ни назвал соборные собрания сонмищем жидовским, того надобно как еретика проклинать.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Могут ли члены судить главу – своего начальника?
Паисий Лигарид, показывая перевод своих ответов Арсену Греку, а ответы переводил на славянский язык толмач Стефан, спрашивал о точности и рассчитывал на похвалу.
– Едина глава есть Христос, архиерей – глаза и уста, мирские люди суть суставы церковного тела.
– Это великолепно! Это блистательней, чем у Цицерона! – восхищался собратом и соотечественником Арсен Грек и зачитывал очередной ответ по-гречески и по-славянски. – Твои слова, Лигарид, звучат и звенят, как бронза, в которой много серебра – для полноты звука, но где есть и золото – для блеска.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
– Никон никогда не называл архиереев своею братиею, но почитал их гораздо ниже себя, потому что от него были посвящены.
И Арсен Грек глаголил ответы Лигарида с восторгом на лице:
– Если не братия, то кто же они, сыны? Кто ты, который столько похваляется?
Вопросы и ответы уже вскоре после их написания были доставлены тайными доброхотами Никона в его Воскресенскую обитель.
Читал святейший приговор своему патриаршеству, затворившись в скиту.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Никон назвался великим государем, потому что его так назвал всесчастливейший наш государь, желая почесть его более, чем это в обычае. Согрешил ли Никон, что такой высочайший титул на себя принял? Согрешил или нет? Скажи нам и растолкуй».
– Ах ты, холеная борода! – вулканом взрывался Никон. – Согрешил или нет? Растолкуй ему. Сам-то растряс мозги. Одни греки стали у кремлевских дураков умные. Погодите, греки-то и заведут вас, как телков, к сатане на бойню.
И, насупясь, вчитывался в ответ Лигарида:
«Очень согрешил, потому что новые титулы, которыми оказываются почести выше достоинства, приносят больше соблазна, нежели честь и достоинство умным мужам».
– И ты, Никон, дурак. Вон каких умников к себе звал, за свой стол сажал, душу им свою отворял ради христианского братства, почитая в мерзавцах святой Восток!
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Никон строит по сие время монастырь, который назвал Новым Иерусалимом: доведется ли так, чтобы имя святого града было перенесено и опозорено?»
У Никона от ненависти голова кружилась.
– Как же не плюнуть святейшему в самую душу его? Смелы стали, тараканы
рассыпучие. Ах, государь великий! Верни меня на часок в Москву, чтобы посмотреть, как побегут сии тараканищи, как, на спину завалившись, ногами задрыгают, как поползут потом обратно, в псином обличье, чтобы хоть ногу гонимому ими лизнуть.И, отстранив бурю, потрясающую грудь, медленными глазами читал ответ новоявленного московского мудреца.
«Никак не должно. (Это монастырь-то строить не должно?!) Святой Кирилл пишет в своих поучениях: старый Иерусалим был пророкоубийца и христоубийца, а Новый Иерусалим есть Христос. (Ты мне Кирилла, а я тебе Павла! Ты мне Фому, а я тебе – Ерему!) Сказано: из Сиона изыдет закон и слово Господне из Иерусалима. Во святую Пасху поется: светися, светися новый Иерусалиме, а ныне Новый Иерусалим – Никонов. (И никуда ты от этого не денешься, прихлебай. И ты, Семен Лукьянович, злом пыхающий. И ты, государюшко, ума человек недалекого. Моему Иерусалиму ради торжества Православия и славы Москвы вовеки – быть!) И так опять Новый Иерусалим учинился ветх и пришел к старому и прежнему своему положению, и приходится, чтобы мы от прежнего и сущего Иерусалима отстали, а в ней новый Никонов пристали. О недостоинство! О Никон! Любитель новых названий! Не шути со святыми делами, не играй речами. (Это я-то речами играю? А не для тебя ли, змей, притча о бревне в глазу?) Один есть Иерусалим на земле, а второй на небеси, третий Иерусалим никто не выдумал, только один Никон».
Святейший отпал от стола, будто адом отравленный, курением дурмана задымленный.
– А ведь плохи твои дела, Никон!
И снова кинулся читать, будто не насытили еще.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Никон разорил Коломенскую епископию для своего монастыря, не годится-де быть епископству вблизи от Москвы, под боком у патриарха».
Лигарид, отвечая, срывал с себя последнюю маску – почтительности:
«Этим Никон хотел сказать, что прежние патриархи были глупы и слепы, только он, как орел, имеющий глаза проницательны, увидел такую несообразность. Нет, это не так, но ты полюбил епископские угодья и вотчины и завладел ими».
– Я тоже напишу! И вам будет жарко, как мне! – закричал Никон, топая ногой. – Уж я так напишу, и почешетесь, и в зеркало будете глядеться – не обезьяны ли?
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Прилично ли архиереям строить обозы и города?» Отвечал просвещенный Паисий Лигарид:
«С Никоном то же, что с вороной. Чтобы показаться красивее, наложила перья других птиц. Птицы ее ощипали, и она осталась вороной».
– А я останусь патриархом! Святейшим! А ты как был митрополит без места, фальшивыми грамотами обложен, так и останешься никому не нужным и презренным. Так-то, Паисий Лигарид!
Алексей Михайлович читал вопросы и ответы и наедине, и с Ртищевым, и с Марией Ильиничной.
Боярин Семен Лукьянович спрашивал:
«Согрешил ли государь в том, что оставил церковь Божию вдовствовать?»
Паисий Лигарид отвечал:
«Если он это делает для достойных причин, не имеет смертного греха. Однако несвободен от меньшего греха, потому что многие соблазняются и думают, что он это делает по нерадению».
Алексей Михайлович сокрушенно кивал головою:
– Грешен, Господи, грешен! Марья Ильинична, скажи, голубушка, а как было не согрешить, как не ополчиться на собинного, на великого друга, без которого день вполовину, и обратно позвать никак нельзя?!